Category: цветы

Category was added automatically. Read all entries about "цветы".

дудит в дуду

Среда сиюминутных бормотаний чуть-чуть меняется

Предприятие по дублированию вполне сиюминутных по своему существу записей из одного журнала для полночных бормотаний в другой видится мне избыточным, громоздким и нарушающим самую атмосферу полночного сиюминутного бормотанья. Поэтому (по крайней мере, на какое-то время) все выжимки бессонниц и свеч кривых нагар переезжают в блог egy_ember, заведённый затем, что фейсбук стал сопротивляться перепощиванию постов отсюда (но вдруг одумается - будем проверять). Впрочем, в том журнале, не обременённом, в отличие от этого пятнадцати- (с половиной) -летней историею, мне уже понравилось, так что посмотрим.

Прошу любить, жаловать, внимать: https://egy-ember.livejournal.com/ Ник "egy ember" означает по-венгерски "один человек", этим именем достигается и укрытость в безымянности, и смирение, и общечеловечность, и венгерскость, - чего же лучшего желать. По мне. так ничего другого и не надо.

В блоге yettergjart (как я думаю сейчас) будут сохраняться записи, имеющие отношение к учитыванию обретённых книг и сделанной работы.
fenyőfa2

За пять шагов до лета

Хочется большой, большой, чувственно крупной жизни, — тесно человеку это сенсорное смирение, как ни компенсируйся буквами и воображением, — этим желанием, этой потребностью и тоской тоже не следует, конечно, чересчур обольщаться, — очевидно же, что телесных впечатлений в их разнообразии с такой страстью хочется единственно потому, что их теперь почти нет, а не потому, что они так уж ценны, так решающе образуют человека. Не стоит преувеличивать. Но именно сейчас, пожалуй, первый и единственный раз в жизни всерьез жалею я о том, что у нас теперь нет загородного дома, живя в котором, можно было бы долго ходить, дышать запахами леса, видеть и чувствовать весну и молодое лето. Больше загородный дом мне низачем не нужен, я не умею сельскую жизнь совсем и не имею ни малейшего эмоционального влечения к ней (напротив, она меня скорее тяготит и стесняет), ресурсов содержать такой дом и интереса к этому процессу нас нет и не может быть никогда, а всего, отвечающего потребности в движении и чувственных впечатлениях, мне всегда хватало в городе, даже с избытком. Просто теперь в городе нельзя ходить, а за городом по идее можно, хоть у себя на участке, и вот такая жизнь - в которой можно - кажется сейчас очень настоящей (а нынешняя наша - все-таки сильно редуцированной, как ни компенсируйся). Как и всегда, хочется мне того, что в актуальных обстоятельствах кажется мне «настоящей» и «полной» жизнью в противовес собственной моей неподлинности и неполноте (это типовая реакция на очередном, сменном и преходящем, материале). — То есть (как опять же всегда) хочется не столько даже движения и телесных впечатлений как таковых, сколько быть «настоящим» человеком, в полной мере достойным этого названия. (Хотя что сравнится по настоящести, по чистоте с жизнью, совершенно свободной от суеты, полной только чтением и работой? — А вот же ведь. Стоит не дать человеку чего-нибудь, что-нибудь у него отнять, как он немедленно именно это и возведет в ранг «настоящего» — необходимого ему для полноты и цельности.)

Но вообще-то, пьянею от жизни. От самого факта ее, от самой возможности ее, от одного только воображения о ней. Жизнь как таковая — это то, чего для меня по определению слишком много (и в том смысле, что она непреодолимо больше меня, — расти не расти — ни за что не дорастешь, — и в том смысле, что я с нею столь же непреодолимо не справляюсь. Но это и пьянит — именно это).

Тоскую по Петровке и Рязанскому проспекту, по Пречистенке и Измайлову. Как по чувственным данностям. По возможности бесконечно открывать и осваивать свой неисчерпаемый город как по данности экзистенциальной. По себе, мыслящей и чувствующей всем городом в целом.

Наталья Хрусталева. Цветущие яблони (Курьяново)
Наталья Хрусталева. Цветущие яблони. Курьяново
выглядывает

Пристальное прочтение

Слишком я люблю жизнь вообще, как таковую, как процесс, в ее фактуре и ощупи, чтобы роптать на нынешние свои обстоятельства. Ну нет перемещений по свету, - зато сколько же самоценной жизни как таковой. И о, наконец-то вожделенная медленность. И ни одного, ни единого пустого участка существования. (Уж я постаралась так существование забить, чтобы их не было.)

Такая жизнь и глубже, и честнее, и полнее. Она очень настоящая.

И тем еще хорошо нынешнее наше уединение, что в нем почти совсем нет жизни напоказ, какая неминуемо есть во всякой публичности и во всяком общении (поскольку при наличии требуемых по большей части работой скайпа, зума, да хоть простого телефона совсем избежать общения и публичности не удается - потому и почти). Во всякой же жизни напоказ чувствую я изрядное насилие над собственным естеством (прежде всего, думаю, потому, что хорошо это мне никогда не удается, следственно, на самооценку не работает, скорее уж наоборот.)

Теперь же - жизнь цельная, не раздергиваемая ролями, которые в публичности играешь практически неминуемо.

(По крайней мере, создаётся уверенная иллюзия, что она такова, - которая, разумеется, немедленно разлетается, стоит вступить с кем-то во взаимодействие по скайпу и т.д., - непременно натыкаешься на собственное неуклюжество, собственные внутренние углы и подводные камни. – здравствуйте, родимые мои виноватость и неадекватность, да как же я без вас, да я без вас жить не могу.

Но, по крайней мере, примем эту иллюзию если не за истину – Боже упаси так обольщаться – то за некоторую константу.)

Эта жизнь позволяет тихий, медленный контакт с предметами - делая их не просто инструментами, а партнерами по диалогу. Внимательное, пристальное диалогическое существование. Пристальное прочтение существования всей собой.

***
Наверно, я вообще человек одной мысли и даже более-менее одного чувства. (Немудрено, что ничего внятного-то из меня не вышло.) Всегда занимала и занимает меня полнота контакта с существованием, его (и контакта, и существования) глубина и чистота, острота и терпкость, "настоящесть" его, точность, а в совсем-идеале и гармоничность. Все прочее лишь средства. Отдельный вопрос, что есть средства как более, так и менее предпочтительные (ну, для моего персонального обихода).

***

Тоскую по Новокузнецкой и Климентовскому переулку, по Ордынке и Полянке, по долгим - во всю жизнь длиной, и не в мою одну - бульварам. По запахам московской весны, по телесному контакту с ними.

Денис Глазков. Цветущая весна. Садовнический проезд.
Денис Глазков. Цветущая весна. Садовнический проезд.
как сыч

Пожирает

Да, существует соблазн текста, - даже у меня, маленького автора, почти-не-автора, пищущего сплошную, обречённую немедленному забвению, подёнщину. Это не зависит ни от масштаба исполнителя, ни от качества исполнения, - это существует объективно, как земное тяготение, и действует, вероятно, на всех, кто пишет буковки на какой бы то ни было поверхности. - Желая быть написанным - по каким-то своим, неисследимым для нас причинам, текст втягивает в себя, подчиняет себе (представляется хищный цветок, пожирающий насекомых), вытягивает из него все потребные ему соки, всё (гибельно) невосполнимое время, а затем спокойно выплёвывает то, что осталось.

Может быть, те, кто создаёт значительные (и соответственно - гораздо более властные) тексты, испытывают это в гораздо большей степени. Но и нам, маленьким, кое-что открыто.
ветвь

(Вне)календарное

Шестое марта, мамин день рождения. Самое нежное, самое осторожное в своей нежности время - как жёлтый пушистый шарик мимозы, как начинающийся, робкий и сильный весенний свет.

Человек, родившийся в такой день, не может не быть по самому своему устройству - сколько бы лет ни было - молодым, удивлённым, начинающимся, тонким и растущим.

Раннее чуткое детство весны, тончайшая её ткань.
то ли снится - то ли мнится

О бесконечности

…да от бесконечности же деться некуда. Человек затем, подумаешь, и изобретает конечные, ограниченные, обозримые формы, чтобы сделать мир хоть как-то соразмерным себе, значит – хоть как-то воспринимаемым. Надевает себе фильтры на глаза, чтобы можно было смотреть и видеть. Но бесконечность сквозит; она везде; врывается в наши ограниченности – запахом дождя (в котором, в свою очередь, разворачивается во всю мощь непонятно откуда взявшийся запах моря), мокрой листвы, цветущих лип, ночных трав, табачного дыма в холодном воздухе, небом, ветром, светом - размывает их, делает их прозрачными. Она сама принимает их форму, чтобы сказать: вот же я, я здесь. Кроме меня, в общем-то, ничего и нет.

Господь устроил мир не только так, что центр у него везде, а периферия нигде: у него везде ещё и граница - прозрачная, проницаемая, - острый режущий край; он же в каждой точке готов оборваться. Весь человеческий мир – граница (между бытием и его [не]возможностью), сквозит, просвечивает.

(А периферия – понятая как место, удалённое от существенного – по-прежнему нигде, да.)

Так само переживание уютно-конечного, успокаивающе-малого, утло-ограниченного – оборачивается опытом безмерности. Граница – верным опытом безграничного.