Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

дудит в дуду

Среда сиюминутных бормотаний чуть-чуть меняется

Предприятие по дублированию вполне сиюминутных по своему существу записей из одного журнала для полночных бормотаний в другой видится мне избыточным, громоздким и нарушающим самую атмосферу полночного сиюминутного бормотанья. Поэтому (по крайней мере, на какое-то время) все выжимки бессонниц и свеч кривых нагар переезжают в блог egy_ember, заведённый затем, что фейсбук стал сопротивляться перепощиванию постов отсюда (но вдруг одумается - будем проверять). Впрочем, в том журнале, не обременённом, в отличие от этого пятнадцати- (с половиной) -летней историею, мне уже понравилось, так что посмотрим.

Прошу любить, жаловать, внимать: https://egy-ember.livejournal.com/ Ник "egy ember" означает по-венгерски "один человек", этим именем достигается и укрытость в безымянности, и смирение, и общечеловечность, и венгерскость, - чего же лучшего желать. По мне. так ничего другого и не надо.

В блоге yettergjart (как я думаю сейчас) будут сохраняться записи, имеющие отношение к учитыванию обретённых книг и сделанной работы.
fenyőfa2

Неотменимое

Прощай, дорогая весна 2021 года, прощай, невозвратная.


Чудо весны сбылось. Лето – как сбывшееся обещание.


Как это печально-прекрасно, прекрасно-печально каждый раз.


Жизнь кажется такой сильной, такой всеобъемлющей, так – неистребимо, неотменимо – пропитывающей все поверхности, которых касается, что в смерть совершенно не верится. Мнится, будто ей просто не может быть места в этом пространстве, охваченном жизнью, как пламенем.










Collapse )
из заката в ночь

And miles to go before I sleep

С другой стороны, постоянно работая, - (по крайней мере, так мнится) - по крупице, по маленькому шагу отвоёвываешь, вытерзываешь себя у смерти, отнимаешь себя у неё на некоторое, неизменно небольшое время и, чтобы существовать и чувствовать себя живущей, оказываешься вынужденной снова и снова воспроизводить это усилие, с тупым терпением его прикладывать. Здесь ничего не возможно раз и навсегда. (Тут есть что-то от усилий Сизифа, с той только разницей, что он занимался этим в вечности. – С другой стороны, это цепляние за жизнь, своей судорожностью и суетностью, жизнь же и отбирает. Сжигает её). А самодостаточное, самоценное, ненаправленное вольносозерцание, в которое так тянет, - может быть, если и не сама смерть, то её широкая, сладкая, постоянно размываемая её водами прибрежная полоса.
из хаоса

παλιγγενεσία

Всякая книга одним только фактом своего обретения открывает перед нами неведомые пути (и этим очень родственна началу жизни с его неконкретными обещаниями «всего», чего-то огромного и при этом почему-то в точности тебе адресованного), поэтому так (неразумно – да и ну его, этот разум) пьянит и воспламеняет их обретение: оно обещает жизнь. С открыванием всякой книги хоть немного да рождаешься заново и испытываешь (в уменьшенном – переносимом масштабе) всю незащищённость новорождённого, все очарования детства, весь бунт юности, всю горечь зрелости, всё усталое освобождение старости. Сколько раз читаешь – столько и живёшь, столько и умираешь – и приобретаешь тем самым некоторый иммунитет и к тому, и к другому.
грустно отражается

Как играют овраги, как играет река

Работа, разумеется, игра и условность (как, собственно, и <почти> всё, с чем она имеет дело, - в моём случае попросту всё), только слишком уж она – то ли вопреки своей условной природе, то ли в прямое следствие её – затрагивает жизнь, смерть и ту глубокую таинственную точку, в которой они соприкасаются друг с другом.

Только условности-игре дано, как искусственному стёклышку, поймать намного его превосходящий и совершенно безусловный солнечный луч – и придать ему прожигающие свойства. – Работа делает именно это: она – условность, усиливающая безусловное. Прожигает. Может и насмерть.

Сколько нужно отваги, чтоб играть на века.
из заката в ночь

Тоже стадия принятия

Как хорошо, что жизнь конечна – да не слишком и велика, сколько бы ни казалась огромной: благодаря этому её можно обозреть из конца в конец, всю удержать в воображении в компактной цельности, внятно прочувствовать каждую её деталь – в бесконечности все эти детали точно потерялись бы.

Чем ближе к концу, тем отчётливее жизнь складывается в цельность, тем пронзительнее разные её части чувствуют друг друга и отражаются друг в друге.

Михаил Колесников. Дровяной переулок
Михаил Колесников. Дровяной переулок
take me away

К разнообразию несвобод

…вот что: едва только книга становится единицей ответственности (а они все этими единицами так или иначе становятся, а те, что связываются с работой – вдвойне), она – немедленно и неминуемо – становится и единицей (и источником) потенциальной вины (всегда, всегда есть шанс не справиться с ответственностью, и он всегда слишком велик).

Потому-то все книги – потенциально ведь сладкие, переполненные жизнью, которой одной только и хочется, - все, а особенно – те, писать о которых надо срочно и немедленно – пропитываясь этой виной, почти неотвратимой – оказываются отравлены. Приближаться к ним страшно и не хочется.

Что особенно трудно в ситуации, когда именно с книгами и процессом чтения – как, пожалуй, ни с чем другим – для меня связаны (а связаны и по сию минуту) и интенсивность жизни, и свобода, - да просто жизнь в её максимальном и самом точном выражении.

И тут вдруг несвобода оборачивается к тебе лицом свободы. Это прямо-таки сюжет из жутких снов детства, когда в облике своих и близких людей во сне за мной охотилась смерть – и надо было её угадать по мельчайшим деталям. совсем лёгким неточностям - и улизнуть вовремя, и страшно было ошибиться.

Ну да, может быть, человек, доживший до известного возраста, уже начинает чувствовать стесняющей работу как таковую, социальный невроз работы – именно социальным навязчивым неврозом, а не путём – как это мнилось в юности и долго ещё потом – к силе, росту, торжеству, оправданию, смыслу и прочим радостям «самореализации». Начинает всё отчётливее чувствовать её условную природу: то, что долгие годы казалось железобетонными конструкциями, теперешнему, склонному на свой лад обманываться, взору предстаёт как картонная декорация, размалёванная грубо и неумело, теснящая, закрывающая свет, глушащая воздух. (Конечно, это – частный случай текущего этапа отношений с условностями вообще, социальными в особенности.)

Это не устраняет мучительного чувства вины, горечи её.

Но ему бы – человеку - видеть уже бытие прямо, а не через вот эти вот все оптические приборы. Ему бы на вольный воздух.

стекло

Collapse )
looking in the sky

Сейчас уже не страшно

Вообще, в мысли о том, что сейчас меня накрыло именно коронавирусом(пока непонятно, но ряд примет совпадает), есть нечто очень освобождающее и успокаивающее: теперь больше не нужно бояться, оно (предположительно) уже случилось. Как сказала Марина Ивановна Цветаева в ситуации несопоставимо худшей, чем моя, - "Сейчас уже не страшно - сейчас уже судьба".

Теоретически, ведь и со смертью так.
csepp

К определениям неопределяемого

Вычитала нынче у умного человека в фейсбуке: «всякая “законченная” работа схлопывается и умирает». – Ну, высказывание было вполне контекстно ориентированное и имело в виду (прежде всего) живопись в её соотношении с этюдами и набросками, - но я-то, со страстью к обобщениям (и с потребностью в оправданиях), сразу же думаю: ну конечно, - потому и имеешь пристрастие к «бесконечным текстам» и фрагментарному письму, ко всяческой эстетике черновика (неминуемо влекущей за собою и его этику), потому и откладываешь (жгуче-необходимые) дела, оттягиваешь их окончание и отпускание – чтобы удержать в жизни: в принципиально неготовом, несовершенном, а значит, живом состоянии – и их, и себя.

Несовершенное, неправильное (неточное, ошибающееся…) – значит, живое. В совершенстве и правильности есть нечто нечеловеческое – во всяком случае, навязчиво думается, - какая-то неправда. Чем сверху правильнее – тем там, в скрытом от глаз низу, горше и темнее тёмный корень их.

(Конечно, это – мысль из породы «зелен виноград», порождаемая фатальной недостижимостью гармонии и соответствия правилам, самой собою над собой признанным, тоской от этой недостижимости, - но и пусть, тем более, что всякое настойчивое чувство, особенно мучительное и разрушительное, нуждается в противовесе.)

Жизнь – это то, от чего больно, - что не отменяет остальных её определений. (Которые ей, конечно, не нужны.)
план эвакуации

К открытиям очевидного

Думаю также, что впадать в отчаяние в трудные времена и вообще позволять себе вестись на всё, что на это провоцирует, - постыдная роскошь, разновидность разврата: нецелевое (хуже того, самоуничтожающее) расходование ресурса, которого и так немного. Это попросту неприлично – даже перед самой собой, когда никто не видит: сама-то видишь, этого достаточно. (Может быть, ещё и Трансцендентный Наблюдатель видит, но тут мне особенно нечего сказать надёжного. – Себя вполне достаточно). Страдать – или хотя бы просто унывать и печалиться – из-за того, что ты теперь не имеешь возможности того, сего, пятого, десятого (вместо того, чтобы сосредоточиться на том, возможность чего ты очень даже имеешь, да и использовать это) – хуже, чем топить печь ассигнациями. Это как бросать хлеб в грязь во время голода. Стыдно. Стыдно. Стыдно. Тьфу.

Вот кончатся (ха, ха, ха. Жди, как же) трудные времена – страдай себе сколько душе угодно.

(На самом деле-то я, как правильный пессимист, думаю иначе: времена, которые кажутся нам трудными, дают прекрасную возможность хоть как-то подготовиться к ещё более трудным. Выработать правильные внутренние навыки, душевные установки. Спокойно и вдумчиво подняться по лестнице там. где в противном случае пришлось бы – и точно не получилось бы – прыгать.)