Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

дудит в дуду

Среда сиюминутных бормотаний чуть-чуть меняется

Предприятие по дублированию вполне сиюминутных по своему существу записей из одного журнала для полночных бормотаний в другой видится мне избыточным, громоздким и нарушающим самую атмосферу полночного сиюминутного бормотанья. Поэтому (по крайней мере, на какое-то время) все выжимки бессонниц и свеч кривых нагар переезжают в блог egy_ember, заведённый затем, что фейсбук стал сопротивляться перепощиванию постов отсюда (но вдруг одумается - будем проверять). Впрочем, в том журнале, не обременённом, в отличие от этого пятнадцати- (с половиной) -летней историею, мне уже понравилось, так что посмотрим.

Прошу любить, жаловать, внимать: https://egy-ember.livejournal.com/ Ник "egy ember" означает по-венгерски "один человек", этим именем достигается и укрытость в безымянности, и смирение, и общечеловечность, и венгерскость, - чего же лучшего желать. По мне. так ничего другого и не надо.

В блоге yettergjart (как я думаю сейчас) будут сохраняться записи, имеющие отношение к учитыванию обретённых книг и сделанной работы.
looking in the sky

Вместо сна – на полях его: Фабрика чувств

Non-fiction – это маленькая жизнь, только очень, очень большая.

Печальный и жгучий опыт показывает, что даже на книжной ярмарке – особенно на ней! – ни за что не купить и даже не рассмотреть как следует всего, что волнует, что хочется встроить в жизнь как её неотъемлемую, растящую, смыслостимулирующую часть. Всё равно каждый – каждый! – раз, когда уходишь с книжной ярмарки, - уходишь с чувством, что чего-то существенного не то что не купила, а даже и не увидела. Что упустила то, что могло бы стать важным.

Морок, конечно.

Но вообще-то совершенно очевидно, что на книжную ярмарку человек ходит не так уж и за книгами (то, что он оттуда возвращается с полными чемоданами оных – в сущности, совершенно случайно, ха, ха, ха). Он ходит туда за воздухом, за адреналином, за чувством захлёстывающего, пьянящего избытка жизни (ну, примерно за тем же, за чем люди с другими пристрастиями ходят, например, на футбольные матчи). А от книг, от их жадного, экстатического нахватывания стоило бы как раз воздерживаться (не удаётся, как правило, но стоило бы), тем более, что все их можно спокойно, вдумчиво и в разумном количестве (ха, ха, ха) купить в других местах, как оно обыкновенно и делается.

Ну, в общем, на книжную ярмарку человек ходит для самовзвинчивания (и для очередного уязвления себя другим и чужим, торжествующим избытком его), - как будто для этого мало других средств. – Да, как ни странно, мало или все они действуют иначе. Книжная ярмарка – это такой громадный аккумулятор и усилитель жизни. Это целиком витальная и энергетическая история, и уж только потом, во вторую очередь, - про смысл, наращивание образованности и знания и расширение горизонтов. Книги – кирпичики для строительства жизни (прежде всего), состоящие из высоко концентрированного её вещества. Ими можно просто физически, даже до чтения ещё, себя окружить – и жизнь интенсифицируется многократно, уже от одного только знания о том, что она – здесь, в них.

Кроме всего прочего, книжная ярмарка как предприятие – прежде всего система ритуалов, включающая в себя много разнородных, сложно между собою соотнесённых компонентов и нужная главным образом затем, зачем и всякая система ритуалов: чтобы настроить и сконцентрировать восприятие, чтобы некоторым заданным, необходимым образом прочувствовать жизнь вообще и определённый её участок в частности. Ну и себя заодно. Она – гигантская фабрика чувств. И лишь затем – смыслов.

Впрочем, смысл, как показывает тот же жгучий и печальный опыт, вообще вторичен.

SAM_7624
черновик бытия

Далеко заводит речь

Дописываешься уж до того, что в тебе начинает – почти помимо твоей воли и власти – говорить сама речь, заводя тебя туда, куда – мнится - ей самой угодно. На самом деле, тут нечего обольщаться: в тебе при этом изо всех сил работают её нерефлектируемые инерции, стереотипы, - по существу, чужой, непросеянный материал, у которого ты бездумно идёшь на поводу, выборматывая то, что он тебе надиктовывает. Настоящее письмо – трудное, спотыкающееся на каждом шагу, сопротивляющееся (и вызывающее сопротивление – чуть ли не отвращение - в ответ), почти невозможное, - только в таких условиях способно что-то получиться – и то не факт.

Михаил Рудник. Садовое кольцо. Утро
Михаил Рудник. Садовое кольцо. Утро
пойманный свет2

Перерастает

…в слове «травелог» есть – заводятся одним фактом русского произнесения, надыхиваются русским дыханием – и трава с её колкой зеленью, и берлога с её глубиной и тьмой, и лог-овраг – долгий, сырой (так и кажется – после дождя) разлом в земле. А с ними сразу и птичий свист (круто налившийся, знамо дело), и лес вокруг, и холодный июнь со светлыми ночами… ну много чего. Глинистое и влажное, скользкое и упругое, слово перерастает свои англоязычные рамки, размывает их, впитывается в плоть русских ассоциаций, запутывается прихотливой тропинкой в их заросли, не выпутать, не оторвать.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/398910.html. Please comment there using OpenID.
письменность

Выкрасить и выбросить

Разбирала очередной раз наросшие завалы на столе (регулярное упражнение в космизации хаоса – лучшее подтверждение его непреодолимости), нашла несколько недописанных блокнотов – из породы «походных», карманных, таскаемых в рюкзаке для уловления мимолетящих мыслей: за 2009-2010-й и 2011 годы. Поставила себе задачей их дописать, заселить жизнью, желательно, плотной, пустые страницы, прежде чем они в результате понятно чего окажутся на помойке. Выкрасить и выбросить.

Рассматривание собственного архива (который тоже уже потихонечку, не хуже книг, становится некуда девать, а выбросить и того жальче) – наилучшее, убедительнее некуда, доказательство того, что всё тщета и суета. Даже от лучших, живейших, самых наполненных светом, воздухом и движением моментов нашей жизни остаётся только груда исписанной бумаги, не интересной никому, кроме самого исписывателя, и утрачивающей смысл и существование вместе с ним.

Вот если бы действительно сохранялось само живое время, в которое можно было бы возвращаться. Вот если бы прекрасность пережитых времён, их переполненность бытием сама по себе преображала все последующие времена, сообщала бы им иное качество. Вот бы ни один осмысленный штрих ручки по бумаге не пропадал впустую – а хоть сколько-нибудь увеличивал гармоничность, осмысленность, конструктивность и смертеустойчивость мира, - не (только) в голове пишущего, а по-настоящему. Добавлял бы миру – и человеку в нём – бессмертия.

С детства упрямо хочется – и до сих пор ведь не перехотелось! – видеть в культуре – реальную, а не метафорическую - фабрику бессмертия, видеть в смысле (которого так всё время хочется, что впору уже говорить о внутренней тирании смысла, о неврозе его, о навязчивости) родство с бессмертием, одну из его возможностей или один из его источников.
bibliophagus

Добыча

(1) Сергей Оробий konets_tsitati. Матрица современности: Генезис русского романа 2000-х гг. - СПб.: ИД "Петрополис", 2014. - (Споры о современной словесности);

(2) Инга Кузнецова. Воздухоплавания. - М.: Воймега, 2012;

(3) Александр Люсый. Парад утопий. - СПб.: Эйдос, 2013;

(4) Роберт Аллен. Британская промышленная революция в глобальной картине мира / Пер. с англ. Н.В. Автономовой, науч. ред. перевода В.С. Автономов. - М.: Издательство Института Гайдара, 2014.
план эвакуации

Phaenomenologia interior

Борются во мне – лупят мною друг друга по голове, да наотмашь – две силы, - обе жестокие, хищные, нахрапистые, тираничные: усталось и жадность к миру (она же, должно быть, и жажда самоутверждения, которая, из особенной гордыни, не хочет называть себя этим именем. Самоутверждения, заляпывания лица мира своими следами, присвоения его, захапывания его себе в карманы, где уж и места нет, и всё туда набитое стиснуто в беспорядке). Ни одна не хочет уступать. Вторая пока сильнее, отчего первая только пуще злится – и заводит в ответ вторую. Обе сжигают мои внутренние ресурсы, ибо что ж им ещё сжигать-то. Обе – от избыточности – бесплодны.

Созерцатель, ха-ха.

Кажется, гармония, сестра смирения, мать точности – которая мне на каждом шагу видится в воображаемых «других» (другие - всегда воображаемые, иных и не бывает) – должна бы быть третьей силой, способной установить свою власть – ещё более тираническую – над этими двумя. И привести их к согласию (принудить к миру, ха-ха-ха) друг с другом и с ней самой.
Praha

Предпражье

Прага – это такой персональный смысловой (да и предсмысловой: чувственный, для выработки смыслов назначенный) комплекс. Его надо в себе время от времени возобновлять, уточнять. Это внутренние часы-будильник, нуждающиеся в регулярном заводе – чтобы всегда были тугими и упругими внутренние пружины и точно двигались внешние стрелки.

Если-совсем-всё-будет-хорошо, в сентябре я туда попаду.

На самом деле, странно туда возвращаться. Странно, что это место – тоже из числа изначальных, там прошла последняя часть детства (если детство вообще может когда-то закончиться, в чём я, честно сказать, не уверена) – существует во плоти, живое, подробное, и всё ещё очень помнит меня – надолго ли? В нём должно бы быть что-то от Зазеркалья. В общем-то и есть, конечно.

Слишком много всего разного в этих возвращениях – распирающего их изнутри, не умещающегося там. Много и буквального, с телесно-душевными подробностями, впадения в позднее детство (здесь, в Москве, оно тоже, конечно, есть, но заросло уже очень-очень многим, вплавилось в это многое, работает на общую безразмерность биографического топоса, а там оно – чистое, оголённое, как провод, бьёт током – током моих 15-16-ти лет, высокого их напряжения), в подростковые модели мирочувствования и поведения, поджидающие меня там готовенькими, неизношенными, и – хорошо обжитого, но неизменного – чувства вины перед тем, что не сбылось, а тогда ещё, мнится, могло, и хронической вины в отношениях с родителями, без которой, неисцелимой, мне и Прага не в Прагу… и раздиравшей меня тогда, в 1981-1982-м, тоске-по-мировой-культуре, которая, принадлежа к вполне изначальным моделям чувствования, тоже обостряется и набрасывается на меня там с беспощадностью голода… Что-то есть очень ритуальное (с принудительностью ритуала и с безошибочностью его действия) в проживании каждый раз всех этих состояний, - которые, повторяясь, подобно ритуалу же, затачивают и заостряют проживающую их персону, - как точилка – карандаш, который в ней поворачивается.

Будем острее.

Collapse )
írunk

Работа и я: иносказание человеческого

Текст начинает чувствовать себя уверенно, когда достигает объёма примерно в семь тысяч знаков: тогда он начинает расти уже сам, тогда в нём, как в живом организме, заводятся собственные силы, которые принимаются выволакивать пишущего на ту или иную (нужную ему, тексту) смысловую дорогу – и, наоборот, препятствовать и сопротивляться, если он пытается соваться куда-нибудь не туда. Самое главное состоит, таким образом, в том, чтобы дорастить словесное (и уже вследствие того смысловое) тело текста до этих самых примерно семи тысяч знаков, до их критической массы: дотерпеть, допреодолевать чувство, что «я тупа и ничего не могу». Тут спасает очень тупая – в полном согласии с исходным чувством собственной тупости: тупа? – ну, получи… - установка: можешь или не можешь – всё равно пиши.

***

Работа вообще – замечательное, надёжно защищающее иносказание человеческого: говоря о ней, можно смело выговаривать многое, от выговаривания вообще расположенное уклоняться. Это такая маска, под которой, с помощью которой лицо только и может быть собой.

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/208628.html. Please comment there using OpenID.
из хаоса

К самопрояснению

Подумалось на ходу: мир – конструктор, из элементов которого человек собирает самого себя.

… и вся моя идиотская хроническая разбросанность, причинившая – и по сию минуту неизбывно причиняющая - мне столько бед и вины, - от (не менее идиотского, но коренного и сильного, противоположного всякому смирению) желания впихнуть в себя весь мир, пожирать его кусками, овладевать им, делать частью себя, увеличиваться, беспредельно раздуваясь, за его счёт, - хронический вопиющий протест против человеческой ограниченности, конечности и смертности. Оно и понятно, что так и лопнуть недолго. Но интригует и «заводит» именно эта постоянно присутствующая возможность «лопнуть», сорваться, сорвать все затеянные обязанности, всё погубить.

Наверно, человек стареет (и) тогда, когда вот это стремление овладевать всем миром оставляет его – или, по крайней мере, делается слабее. (Ну, тогда я, наверно, ещё НЕ.)

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/193511.html. Please comment there using OpenID.