Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

csend

До самого горизонта

Ранняя старость (грозовое время – не хуже молодости: ну да, молодость старости, новые нехоженные, необмятые тропы) – столкновение двух атмосферных фронтов, двух состояний воздушных масс: воздуха горячего и холодного, - (привычной с начала жизни – вот и воспроизводится автоматически, не заботясь о том, не исчерпала ли уже она свои ресурсы) раздирающей страсти по миру, жарко-чувственной – как всякая страсть, по присутствию в нём, по овладению им, по подминанию его под себя – ррррр, кто говорит о результатах, единственно ради процесса, сладостного процесса, самоценного процесса – и потребности в большом гулком молчании. В огромной – до самого горизонта, просторной, оглушительной тишине. Включая, разумеется, и деятельностное молчание, - да его в первую очередь.

О, у усталости свои наслажденья – и не менее огромные (и не менее требовательные!), чем у полноты сил.

Яркие, пылающие краски осени.

DSC06335
Collapse )
выглядывает

О некосмизации хаотического

Беспорядок (нефункциональный, например, избыток громоздящихся друг на друге книг и бумаг на рабочем столе, - разумеется, подчиняющийся некоторому порядку, но витиеватому, неразумному и питаемому многими случайностями) так упорно воспроизводится не только от лени, а может быть, даже и не в первую очередь от неё, - он, во-первых, создаёт эффект пещеры или толстой шкуры, которая окутывает сидящего в нём, создаёт ему микроклимат внутри неё, изолирует от мира, во-вторых – что, наверное, даже самое главное – создаёт устойчивое чувство (устойчивую иллюзию) интенсивности жизни, густоты и вязкости её обволакивающего вещества, даже не будучи её следствием.

20190123_035043

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/398127.html. Please comment there using OpenID.
из заката в ночь

Юго-Запад

DSCN1394.JPG

Родной город – как родной язык (замените «родной» на «изначальный», я не против): некоторые вещи убедительнее, точнее, безусловнее всего воспринимаются в его формах, - да, собственно, в них только и воспринимаются. Нужно специальное внутреннее – никогда не достаточное вполне – усилие, чтобы отделить пережитые смыслы от пространственных обликов, в которых те однажды явились. Отпечаток всегда останется.

Юго-Запад. Беляево, Тропарёво-Никулино. (Что ни имя – то «круто налившийся свист», горячее от смыслов, скачущее от нетерпения быть, - имена-мячики, только лови!) Проспект Вернадского, в самом имени которого мне всегда чудился крепкий горный воздух, вот это «рн» - будто, усилием одного движения, забитый нос прочищается, и начинаешь дышать, - проспект Вернадского «на выдохе», там, где скатывается к улице лобастого Лобачевского и, пересекши её, совсем уже впадает в окрестности метро «Юго-Западная» - живое воплощение открытости, даже распахнутости. Весёлой и умной неготовности существования. Места, жарко-родственные черновиковому Чертанову (а то, в свою очередь, - всегда весне, ранней, безалаберной, неряшливой, чёрные проталины из-под снега, солнечные кляксы недалёкого ещё небытия, жизнь пробует себя на растущий зуб, на бьющий озноб) – и началу жизни.

Первые её пробы, серые и грубые – и тем более настоящие. Юность – ещё до обрастания красотами и защитами более поздних возрастов. Грунтовка холста; первые неумелые на нём краски.

Здесь всегда весна, даже когда осень, даже когда зима или вообще какое-нибудь невыносимое в своей плоскости лето. Здесь нормально – и даже должно – быть несовершенной, незавершённой. Перерастёшь же.

Здесь всё – рост.

Жизнесмерть моя, конценачало. Как не просто близко – едино и взаимопроникнуто в них всё. Все мои начальные и рубежные времена, тучные от возможностей (как грозовые тучи! – и да, не замедлили пролиться дождями), гудящие от роста. Близкие совсем.

Всё кажется, останься я без этих пространств – осталась бы без пластического чувства будущего, без убедительного, мускульного переживания самой его возможности.

Сюда – за чем бы ни отправлялась - всегда ходишь подпитываться началом, размахом молодости (от Юго-Западной до Очакова – всё она!), переполняться им.

А кроме воли-тяги к небытию, есть ещё воля к счастью, и они не соперничают, как можно подумать, но – даже соперничая – сотрудничают, щедро обмениваются элементами, им не жаль, потому что человек всё-таки целен. Воля к счастью такая громадная вещь, что, ежели вдруг надо, - из всего сделаешь себе счастье, из любого подручного материала, - даже из близящегося небытия, в особенности из него.

Пространство наливается будущим маем.

Collapse )
írunk

О текстопорождении

Из самого интересного – наблюдать, как растёт, из своих внутренних неисследимых источников, тобою же придумываемый текст (вообще-то я совершенно уверена, что он сам себя придумывает, а своего автора использует как инструмент). Совершенно независимо от того, какую он имеет «объективную» ценность и кому и для чего он пригодится, - это вообще отдельный вопрос (и не такой уж, по большому счёту, интересный). Он именно растёт, как растение, тянется, ветвится, - и никогда не знаешь, куда заветвится в следующую минуту, - вытягивает себя клетка за клеткой, выстреливает листья, развёртывает цветы, набухает плодами, разбрасывается семенами.

Самое лучшее и наиболее важное в отношениях с текстами – это процесс их написания. Пока он пишется, он успевает, пожалуй что, попутно и своего автора посоздавать. Тут-то он наиболее и жив – мягок, подвижен, гибок - пока пишется. А напишется – отделится, отвердеет, омертвеет, уйдёт, забудет тебя, одичает, и, случается, при встрече через какое-то время ты его, пожалуй, иной раз и не узнаешь.
летим!!!

Ностальгия по чужому

В этом году в Прагу мне не поехать – денег мало, времени мало, а повидать кое-что в мире хочется, пока деньги и время вообще есть, ни того, ни другого может не стать в любой момент, - но тоскую по ней. Мне её не хватает как особого химического (о, досмыслового!) компонента в крови, особенной, всегда немного июньской и летучей, лёгкости, посещающей на чешской земле московского тяжеловесного человека – очень странной для сорокашестилетнего, опрокидывающей в молодость, в безвозрастность, в человечность-вообще. В Чехии отлетаешь от земли, как шарик, почти ничего не держит, хорошо, когда есть за что зацепиться (ну, у меня один гвоздик там есть). В Чехии, родной-чужой, родной-незнакомой стране* этот самый московский, медленный, набрякший своей влажной Москвой человек существует немного за вычетом самого себя – московских подробностей, московских скрипучих обстоятельств, - существует почти в посмертии, как душа без тела, как чистый замысел самого себя, чистая схема (порождающее и держащее условие всего остального).

Но с другой стороны, разве можно в такой летучей лёгкости жить? – нет, никак. Её можно только сновидеть, хоть бы и наяву; и – только временно. Жизнь – она медленная, тягучая, плотная, мешающая. Она лепится из густого вязкого материала. Чувствуешь – всегда через сопротивление. Вещество московского бытия оказывает это сопротивление верно и постоянно.

*(невозможно не признать родной страну интенсивного становления, а прожитый мной там и навсегда там оставшийся конец детства стоит признать одним из моих самых интенсивных времён – и нет прав и оснований считать её своей, поскольку, пожалуй, ни одно из усвоенных там содержаний не было содержанием чешской жизни и с чехами меня не объединило. Кроме разве вкусовых пристрастий к кнедликам и к утятине с тушёной капустой :-) – Прага – мой внутренний, «конституциональный» парадокс, один из.)

Кстати, почему-то очень похожее чувство полёта вошло в мои кости да так там и осталось (настойчиво отсылая к, должно быть, пращурам-птеродактилям) в устойчивой, даже, может быть, нерасторжимой связи с венецианской лагуной - требующей (от человека – в качестве модуса существования) почему-то не плавания, но полёта и лёгкости, ветра и воздуха, прозрачности и вечности.

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/133098.html. Please comment there using OpenID.
графичный

Сижу дома, смотрю в окно, тоскую по пешему ходу

Ноябрь, как тонкая, остро заточенная стальная бритва, отсекает от человека всё лишнее, суетное, пустое. Убирая красоты цветения (на самом деле – являя изумлённому и благодарному глазу самую сокровенную, самую нежную красоту оттенков света и цвета: жемчужного и серебряного, дымчатого и палевого, голубого и старой выдержанной охры, тонко-чёрного, неожиданно- и уязвимо-белого [позавчерашний снег!]) – он, месяц правды и точности, честности и ясности, оставляет человека наедине с собой (с собственными внутренними ресурсами!) и с основами существования и спокойно, ничего не навязывая, даёт найти и понять главное. Он не подсказывает: он расчищает площадку для самостоятельных пониманий.

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/63619.html. Please comment there using OpenID.
заморозки

Дома и Бездомья-6: Предсентябрьское

А ещё осень освобождает.

Я, наверно, каждую осень об этом пишу, а уж думаю-то точно каждую осень, и ничего в этом ни удивительного, ни тем более предосудительного нет, ибо константа. А константы затем и заведены, чтобы всё время возвращаться к их проработке (или – к тому, чтобы они прорабатывали нас, придавая нам форму).

Итак: осень освобождает от тоски по неизъезженным и неисхоженным пространствам (возможностью, хотя бы теоретической, изъездить и исходить которые с регулярностью ритуала морочит нам голову лето. Ну что ж, ритуал он и есть ритуал: вдох – и выдох.), гасит зуд неиспользованных возможностей ощупывания и охватывания мира. На пороге осени – как-то сразу, вдруг, достаточно появиться на календаре тяжеловато-влажному слову «сентябрь» - понимаешь, что не в них дело. Вообще освобождает от внешнего, которое, после недолгой и яркой золотой осенней вспышки, становится всё менее интересным, сворачивается, гаснет. «Выключая» внешнее, осень зажигает внутренний свет. Осень – большой Дом (тогда как лето, знамо дело – Бездомье), созданный для того, чтобы сидеть в нём под настольной лампой и заниматься существенным. Наскитавшись по лету, нахлебавшись неприкаянности (лето – всегда неприкаянность, выбитость из колеи, даже если мы никуда не едем), мы наконец возвращаемся домой; вымотанные летней аморфностью – упаковываем себя в ясные структуры. Растекающуюся горизонтальность лета осень сменяет на жёсткую вертикаль, чувственность лета – замещает умозрительностью. Осень – метафизическое время: физическая оболочка вещей истончается, делается неважной, и выступают наружу их внутренние структуры.

http://community.livejournal.com/die_vier_jahres/13940.html

(Есть такое симпатично задуманное сообщество, посвящённое сезонным смыслам - эффектам разной степени побочности от взаимодействия времени года с человеком. Там, правда, чаще слов постят фотографии, но замысел вообще очень хорош, и я стараюсь время от времени увеличивать "словесную" сторону его воплощения.)