Category: природа

Category was added automatically. Read all entries about "природа".

дудит в дуду

Среда сиюминутных бормотаний чуть-чуть меняется

Предприятие по дублированию вполне сиюминутных по своему существу записей из одного журнала для полночных бормотаний в другой видится мне избыточным, громоздким и нарушающим самую атмосферу полночного сиюминутного бормотанья. Поэтому (по крайней мере, на какое-то время) все выжимки бессонниц и свеч кривых нагар переезжают в блог egy_ember, заведённый затем, что фейсбук стал сопротивляться перепощиванию постов отсюда (но вдруг одумается - будем проверять). Впрочем, в том журнале, не обременённом, в отличие от этого пятнадцати- (с половиной) -летней историею, мне уже понравилось, так что посмотрим.

Прошу любить, жаловать, внимать: https://egy-ember.livejournal.com/ Ник "egy ember" означает по-венгерски "один человек", этим именем достигается и укрытость в безымянности, и смирение, и общечеловечность, и венгерскость, - чего же лучшего желать. По мне. так ничего другого и не надо.

В блоге yettergjart (как я думаю сейчас) будут сохраняться записи, имеющие отношение к учитыванию обретённых книг и сделанной работы.
вверх!

Всё заливает августовский свет

В августе, в его последней летней густоте, острее всего, куда острее, чем в каком-нибудь мае с его не по разуму буйным цветением, острее даже, чем во вкрадчивом апреле с его нежным обещанием листьев (на самом деле – всего сразу), хочется – и самое удивительное: получается! тогда только и получается – опьяняться бытием просто и единственно потому, что оно есть. Растворяться в нём. Растворяться совсем, без остатка.

Август – чистое, терпкое, прожигающее границы вещество свободы.

DSC02814
csend

До самого горизонта

Ранняя старость (грозовое время – не хуже молодости: ну да, молодость старости, новые нехоженные, необмятые тропы) – столкновение двух атмосферных фронтов, двух состояний воздушных масс: воздуха горячего и холодного, - (привычной с начала жизни – вот и воспроизводится автоматически, не заботясь о том, не исчерпала ли уже она свои ресурсы) раздирающей страсти по миру, жарко-чувственной – как всякая страсть, по присутствию в нём, по овладению им, по подминанию его под себя – ррррр, кто говорит о результатах, единственно ради процесса, сладостного процесса, самоценного процесса – и потребности в большом гулком молчании. В огромной – до самого горизонта, просторной, оглушительной тишине. Включая, разумеется, и деятельностное молчание, - да его в первую очередь.

О, у усталости свои наслажденья – и не менее огромные (и не менее требовательные!), чем у полноты сил.

Яркие, пылающие краски осени.

DSC06335
Collapse )
выглядывает

О некосмизации хаотического

Беспорядок (нефункциональный, например, избыток громоздящихся друг на друге книг и бумаг на рабочем столе, - разумеется, подчиняющийся некоторому порядку, но витиеватому, неразумному и питаемому многими случайностями) так упорно воспроизводится не только от лени, а может быть, даже и не в первую очередь от неё, - он, во-первых, создаёт эффект пещеры или толстой шкуры, которая окутывает сидящего в нём, создаёт ему микроклимат внутри неё, изолирует от мира, во-вторых – что, наверное, даже самое главное – создаёт устойчивое чувство (устойчивую иллюзию) интенсивности жизни, густоты и вязкости её обволакивающего вещества, даже не будучи её следствием.

20190123_035043

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/398127.html. Please comment there using OpenID.
заморозки

К эстетике существования

Совершенно завораживает меня тонкость позднеосенних красок и светотеней, почти неведомая иным временам года, кроме, может быть, совсем ранней весны. Эстетически (даже – физиологически) это воздействует, пожалуй, наиболее сильно, - не сравниться никакому торжеству цветения, почти не сравниться даже тому полыханию золотой (скорее, янтарной, горячо-янтарной, расплавленно-янтарной) осени, которое стояло у нас тут весь октябрь. Всё-таки нет, не сравниться и ему, - оно, именно своей щедростью, своим избытком – чересчур агрессивно. А эта позднеоктябрьская, ноябрьская тончайшая недоговоренность и прозрачность, эта эстетика намёков и умолчаний – воздействует именно тем, что не хочет воздействовать: заставляет, ускользающая, тающая, нежнейшая, человека тянуться к ней, замирать перед ней, тосковать по ней, зримой, дрожать ей навстречу.

Collapse )

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/375459.html. Please comment there using OpenID.
ВДНХ

Московское: к экзистенциальной географии

Есть пространства в Москве (в моей персональной экзистенциальной топографии), отвечающие за старость, усталость и раскаяние, за серьёзность и отчёт, за грусть и выдох (и это район Краснопресненской-Баррикадной, и Поварская, и Большая и Малая Никитские – это осень и медленность, резиньяция и итоги. (Чрезвычайно необходимые в жизни вещи, и в мыслях нет отказываться ни от этих позиций, ни от знаменующих их пространств). С душевной темнотой и глубиной, с горечью и усилием работают окрестности «Беговой», настораживают и загущивают внутренние движения окрестности «Октябрьского поля». Они требовательны, но – понимающе-требовательны. Они выслушают, поймут, уложат в себя понятое, сохранят его там, потом придёшь – и возьмёшь, никуда не денется. Памятливо московское пространство. И есть – те, что отвечают за лёгкость и полёт, за молодость, звонкость и надежду – очень сильную, иррационально сильную, такую, которая переплавляет в себя даже и темноту, и тревогу, без которых – какая же молодость? Они прозрачны и черновиковы, как апрель, их навязчивая и вопреки-всему-убедительная идея – та, что всё ещё может быть переписано, и стоит начинать заново, и есть смысл стараться. Это – дорогая моя Филёвская линия метро и пространства вдоль неё, начинающиеся прямо у Киевского вокзала и тянущиеся, сколько сил хватит – в Кунцево, к Сетуни и дальше, дальше. Протруби тугим звуком, надувающим паруса – «Кутузовская», тронь тонкий колокольчик – «Фили», прорычи - «Багрррратионовская», звякни прозрачным - «Филёвский парк», - и утешишься. Всем сразу, от воздуха до звука. Глубокие синие озёра бытия, чуткая его влага. Большие его запасы.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/290192.html. Please comment there using OpenID.
írunk

И он у нас в крови

Отношения человека с работой вообще, с текстом в особенности - чистый эрос. Родственный, как и положено эросу, - погибели.

Текст, возникая под твоими собственными руками на твоих собственных глазах - соблазняет, завораживает, гипнотизирует, околдовывает, подчиняет себе, лишает воли. Охваченный страстью к собственному увеличению и размножению, он, как хищное растение - мушек, втягивает в себя своего изготовителя, хрустит его костями, высасывает его соки. Нужды нет, что, насосавшись наших соков, текст-однодневка увянет стремительно - куда стремительнее, чем мы прожили бы без него. Ему нужно получить своё здесь и сейчас, и он требует, и он получит требуемое, и мы отдадим ему всё безропотно, и сами предложим ещё, и будем горько сокрушаться, если он не возьмёт. Но он милосерден.

Collapse )
из заката в ночь

Юго-Запад

DSCN1394.JPG

Родной город – как родной язык (замените «родной» на «изначальный», я не против): некоторые вещи убедительнее, точнее, безусловнее всего воспринимаются в его формах, - да, собственно, в них только и воспринимаются. Нужно специальное внутреннее – никогда не достаточное вполне – усилие, чтобы отделить пережитые смыслы от пространственных обликов, в которых те однажды явились. Отпечаток всегда останется.

Юго-Запад. Беляево, Тропарёво-Никулино. (Что ни имя – то «круто налившийся свист», горячее от смыслов, скачущее от нетерпения быть, - имена-мячики, только лови!) Проспект Вернадского, в самом имени которого мне всегда чудился крепкий горный воздух, вот это «рн» - будто, усилием одного движения, забитый нос прочищается, и начинаешь дышать, - проспект Вернадского «на выдохе», там, где скатывается к улице лобастого Лобачевского и, пересекши её, совсем уже впадает в окрестности метро «Юго-Западная» - живое воплощение открытости, даже распахнутости. Весёлой и умной неготовности существования. Места, жарко-родственные черновиковому Чертанову (а то, в свою очередь, - всегда весне, ранней, безалаберной, неряшливой, чёрные проталины из-под снега, солнечные кляксы недалёкого ещё небытия, жизнь пробует себя на растущий зуб, на бьющий озноб) – и началу жизни.

Первые её пробы, серые и грубые – и тем более настоящие. Юность – ещё до обрастания красотами и защитами более поздних возрастов. Грунтовка холста; первые неумелые на нём краски.

Здесь всегда весна, даже когда осень, даже когда зима или вообще какое-нибудь невыносимое в своей плоскости лето. Здесь нормально – и даже должно – быть несовершенной, незавершённой. Перерастёшь же.

Здесь всё – рост.

Жизнесмерть моя, конценачало. Как не просто близко – едино и взаимопроникнуто в них всё. Все мои начальные и рубежные времена, тучные от возможностей (как грозовые тучи! – и да, не замедлили пролиться дождями), гудящие от роста. Близкие совсем.

Всё кажется, останься я без этих пространств – осталась бы без пластического чувства будущего, без убедительного, мускульного переживания самой его возможности.

Сюда – за чем бы ни отправлялась - всегда ходишь подпитываться началом, размахом молодости (от Юго-Западной до Очакова – всё она!), переполняться им.

А кроме воли-тяги к небытию, есть ещё воля к счастью, и они не соперничают, как можно подумать, но – даже соперничая – сотрудничают, щедро обмениваются элементами, им не жаль, потому что человек всё-таки целен. Воля к счастью такая громадная вещь, что, ежели вдруг надо, - из всего сделаешь себе счастье, из любого подручного материала, - даже из близящегося небытия, в особенности из него.

Пространство наливается будущим маем.

Collapse )
írunk

О текстопорождении

Из самого интересного – наблюдать, как растёт, из своих внутренних неисследимых источников, тобою же придумываемый текст (вообще-то я совершенно уверена, что он сам себя придумывает, а своего автора использует как инструмент). Совершенно независимо от того, какую он имеет «объективную» ценность и кому и для чего он пригодится, - это вообще отдельный вопрос (и не такой уж, по большому счёту, интересный). Он именно растёт, как растение, тянется, ветвится, - и никогда не знаешь, куда заветвится в следующую минуту, - вытягивает себя клетка за клеткой, выстреливает листья, развёртывает цветы, набухает плодами, разбрасывается семенами.

Самое лучшее и наиболее важное в отношениях с текстами – это процесс их написания. Пока он пишется, он успевает, пожалуй что, попутно и своего автора посоздавать. Тут-то он наиболее и жив – мягок, подвижен, гибок - пока пишется. А напишется – отделится, отвердеет, омертвеет, уйдёт, забудет тебя, одичает, и, случается, при встрече через какое-то время ты его, пожалуй, иной раз и не узнаешь.