Category: общество

Category was added automatically. Read all entries about "общество".

looking in the sky

Отвлекаясь от неотменимого

Почитываю, отвлекаясь от неотменимого, Эмили ван Баскирк о Лидии Гинзбург, а та, в числе прочего, говорит о сложившейся ко времени зрелости её героини потребности «в новой прозе XX века» и о том, что один из факторов этой потребности – «испытание тотальной моральной катастрофой. Гинзбург пишет: “Продуктивно искусство, которое объясняет, почему человек живёт (ведь не из одной же трусости!), показывает или стремится показать этическую возможность жизни, хотя бы и в обстановке катастроф XX века”» (79).

Вот, мне кажется, нам нынче нужно нечто очень похожее.
Durer

Среда (не)принадлежности

Сейчас, когда по Европе гуляет смерть, кажется постыдным мечтать о праздных гедонистических, потребительских, неминуемо поверхностных и безответственных поездках по ней – само мечтание такого рода мнится неуважением к мёртвым и к чужому горю.

Даже оборачиваться мысленно в ту сторону – праздно пялиться вниманием – мне, не способной помочь, – видится недостойным. Уважение к чужому страданию – если не можешь помочь – способно состоять и в том, чтобы отвернуться. Не оскорблять взглядом.

Мечтать о поездках по России, в которой (пока?) не так – получается смелее. Тут нет привкуса кощунства.

Но, конечно, очень думается о том, что шатания по чужим странам и городам без настоящего дела там – это ведь превращение их в собственную побрякушку и забаву, в аттракцион собственной праздности, что уж совсем снижение чужой жизни, которая этого не достойна.

(Это всё выводит на мысль, она же и чувство, что единственно достойное состояние человека и отношение его со средой обитания, средой принадлежности, - то, что опутано иллюзиями – укореняющими иллюзиями – принадлежности и ответственности, что отрабатывается усилиями, требующими себе человека, его участия в как можно больших объёмах.)
levelek előtt

О насущных иллюзиях

На самом-то деле, для выживания, хоть сколько-нибудь приближенного к полноценному (полному внутренних витальных сил), коренным образом необходима убедительная иллюзия того, что «всё будет хорошо», даже если (а) ни фига не будет, (б) ничего надёжного знать об этом невозможно в принципе. Без такой иллюзии начинаешь задыхаться. (И тому, кто не умеет верить во «всё хорошо», кто чует в этом самообман и невротически боится самообмана как этически недостойного действия, а другого «будет» боится ещё пуще и не бояться тоже не умеет, приходится довольно несладко.)

Вообще, «жить настоящим» при любых мыслимых качествах этого настоящего совершенно невозможно: слишком тесно, в настоящем как таковом исчезающе мало пространства – не того, на котором можно телесно развернуться (без него, в принципе, при всей любви к большим перемещениям, к самому процессу перемещения, при всей грусти по нему - получается обходиться довольно легко; домашнее пространство достаточно насыщено, чтобы не чувствовать сенсорного голода, по крайней мере на долгих первых порах, - насыщено всем, от чувственных стимулов до воспоминаний, которых тут в избытке и которые сами по себе – чувственные стимулы), но психологического, иллюзии (расположенных к тебе, благоприятных для тебя) перспектив. Без них – как в комнате без окна: начинается временнАя клаустрофобия.

Куда больше, чем пространств и вообще всяких экстатических (в смысле экстатики – исступления из пределов обыкновенного) радостей вроде дальних поездок в никак не связанные с нами, спиной повёрнутые к нам жизни – хочется «простой нормальной» жизни, рутинной и стандартной, с обыкновенными иллюзиями её (знамо дело, тем острее хочется, чем с меньшей вероятностью, чувствуешь, она будет возможна). Мнится, будто в ней – именно в рутинной и стандартной, полной инерций и автоматизмов - много-много воздуха. Тоже, разумеется, самообман: стоит человеку чего-нибудь лишиться, как он тут же со страшной силой начинает нуждаться в утраченном и идеализировать его. «Думали, нищие мы, нету у нас ничего». Как же, как же.
a hold felé

Структурный минимум

Задумала я в посрамление энтропии, прежде всего, знамо дело, внутренней, - делать каждый – но именно каждый - день по небольшому законченному тексту (нижняя граница объёма – тысяча знаков с пробелами, верхняя открыта до самых небес. Главное, чтобы было закончено и имело внятную мысль). Разумеется, совершенно неважно, кто всё это будет читать и будет ли вообще, не для того делается (хотя косвенно, в качестве побочного продукта, и для того тоже), - это чистое упражнение в структурности и осмысленности. Структурный минимум.
хоть на миг - а иной

К хроникам всё того же

...подозреваю также, что так называемая "нормальная" жизнь - (чудо и) исключение. Настолько исключение, что постоянно должна поддерживаться усилием. И настолько чудо, что самым адекватным было бы непрерывно ей удивляться.
выглядывает

Парадоксы самоизоляции

(лишь по видимости, думаю я, парадоксальные):

В новейших условиях резко уменьшился – свёлся почти совсем на нет – объём необязательного, случайного, в моём случае и так довольно невеликий. Между блоками различных работ, каждая из которых требует напряжения и самопреодоления (человек – существо инерционное; любая работа как создание до этих пор небывшего – самопреодоление), почти совершенно исчезли прослойки, в которых можно было надышаться миром вообще, побаловаться своей невстроенностью в функцию.

Хотела достижения высокой степени плотности жизни? – Получи. Не хотела понимать, насколько плотность как таковая, сама по себе недостаточна и тесна? – Получи всё равно.

Остаётся насыщать кислородом необязательного изнутри – любое обязательное действие (отвлекаться во внутренних прожилках работы, вертеть в разные внутренние стороны головой, идти за ассоциациями, куда поведут). Расширять, расширять, расширять внутреннее пространство.
ecset

Страстные мечтания

В посрамление энтропии вот какие радости обещает нам "НЛО", - ответим же ему жарким чтением:

(это ещё не вышло, но вот-вот. - Книжечки - одна другой актуальнее, я бы сказала)

Аксенов, В.Б. Слухи, образы, эмоции. Массовые настроения россиян в годы войны и революции (1914–1918) / Владислав Аксенов. — М.: Новое литературное обозрение, 2020. — 992 с.: ил. ISBN 978-54448-1210-5

Годы Первой мировой войны стали временем глобальных перемен: изменились не только политический и социальный уклад многих стран, но и общественное сознание, восприятие исторического времени, характерные для XIX века. Война в значительной мере стала кульминацией кризиса, вызванного столкновением традиционной культуры и нарождающейся культуры модерна. В своей фундаментальной монографии историк В. Аксенов показывает, как этот кризис проявился на уровне массовых настроений в России. Автор анализирует патриотические идеи, массовые акции, визуальные образы, религиозную и политическую символику, крестьянский дискурс, письменную городскую культуру, фобии, слухи и связанные с ними эмоции. По мнению автора, к 1917 году эмоциональное восприятие действительности стало превалировать над рассудочно-логическим, а конфликт традиционного и модернового мировоззрений не позволил сплотить российское общество на основе патриотических идей, выстроенных вокруг устаревшей самодержавной мифологии. Во время революции 1917 года слухи во многом определяли течение политических событий. Владислав Аксенов — специалист по социальной истории России начала ХХ века, старший научный сотрудник Института российской истории РАН.

Collapse )

Иррациональное в русской культуре / Сборник статей; сост., предисл. Ю. Маннхерц; пер. с англ. Н. Эдельмана. — М.: Новое литературное обозрение, 2020. — 264 с. (Серия Studia Europaea) ISBN 978-5-4448-1201-3

Чудесные исцеления и пророчества, видения во сне и наяву, музыкальный восторг и вдохновение, безумие и жестокость — как запечатлелись в русской культуре XIX и XX веков феномены, которые принято относить к сфере иррационального? Как их воспринимали богословы, врачи, социологи, поэты, композиторы, критики, чиновники и психиатры? Стремясь ответить на эти вопросы, авторы сборника соотносят взгляды «изнутри», то есть голоса тех, кто переживал необычные состояния, со взглядами «извне» — реакциями церковных, государственных и научных авторитетов, полагавших необходимым если не регулировать, то хотя бы объяснять подобные явления. Российский опыт встречи с иррациональным рассматривается авторами сборника в общеевропейском контексте; подобный сравнительный анализ позволяет критически пересмотреть расхожее утверждение об особой предрасположенности русской культуры к мистицизму и неумопостигаемости.

Collapse )

И прежде всего прочего (в это общее дело есть и мой вклад, чему не устаю радоваться):

Homo scriptor / Сборник статей и материалов в честь 70-летия М.Н. Эпштейна; под ред. М.Липовецкого.— М.: Новое литературное обозрение, 2020.—688 с.: ил. ISBN 978-5-4448-1202-0

Михаил Наумович Эпштейн (р. 1950) — один из самых известных философов и теоретиков культуры постсоветского времени, автор множества публикаций в области филологии и лингвистики, заслуженный профессор Университета Эмори (Атланта, США). Еще в годы перестройки он сформулировал целый ряд новых философских принципов, поставил вопрос о возможности целенаправленного обогащения языковых систем и занялся разработкой проективного словаря гуманитарных наук. Всю свою карьеру Эпштейн методично нарушал границы и выходил за рамки существующих академических дисциплин и моделей мышления. Сборник статей и бесед «Homo Scriptor» посвящен семидесятилетнему юбилею философа. Задача этой книги — разносторонне осмыслить оригинальный метод Эпштейна, его новаторскую терминологию, изыскания в отдельных дисциплинах и общий вклад в современную гуманитарную мысль.

Collapse )
fenyőfa2

О полноте скудости

Понятно, что сидение за железным занавесом – общим ли, персональным ли в виде «самоизоляции» (ах какой прелестный, концептуально и эмоционально плодотворный опыт, век будем вспоминать, если будем живы), - прежде всего прочего сгущает жизнь. Вынужденная размещать всю себя, огромную, избыточную, на совсем небольшом участке пространства, она достигает высочайших степеней концентрации.

И надо ли повторять ту банальность, что в условиях скудости – внешних, всем телом проживаемых впечатлений, событий, движения – всего, кроме работы, которую всё равно не успеваешь, видимо, к самому её существу относится то, чтобы её не успевать, - в условиях, говорю, скудости всё чувствуется во много раз острее, каждая крупинка становится драгоценной, любая мелочь разбухает в своём значении?

Изобилие, избыток, как совсем не парадоксально, восприятие притупляют и огрубляют – уже хотя бы из защитных соображений, чтобы сознание могло с ними справиться. По крайней мере, они требуют совсем другой культуры восприятия, его организации, пластики, этики, аскетики. С ними в известном смысле труднее.

Со скудостью, как опять же совсем не парадоксально, легче, - по крайней мере, тут у меня гораздо больше навыков. Что только не выходит из подкорки, заботливо там запасаемое, - выходит само, предлагая щедрый выбор моделей внешнего и внутреннего поведения. С одной стороны - долгие детские болезни и долгие же детские сидения на даче в отрыве от московской «настоящей» жизни. С другой - скудные ранние девяностые, когда в магазинах и холодильнике не было примерно ничего (как нет и сейчас, когда нельзя выйти) – и как радовали, как витальны и вкусны были какие-нибудь рожки с жареными луком и морковкой (роскошное блюдо, до сих пор обожаю, живой, чувственно проживаемый образ молодости и перспектив), рис с жареными морожеными овощами (тогда это была польская фирма «Hortex»). О любой мыслимой крупе или картошке с тушёнкой и не говорю. И происходило это всё на фоне такой горячей внутренней жизни, что слилось с самим представлением о ней нераздираемо раз и навсегда.

(Само)изоляция и скудость, диктуемые ими дисциплина, всего прежде внутренняя, и распределение внимания неотделимы от начала жизни и полноты её. Повторять всё это, в силу самоочевидности, конечно, вряд ли стоит. Но жить этим можно и нужно.
то ли снится - то ли мнится

Всё прозрачнее

Собственная жизнь сжимается в точку, раскрывая зато большие внутренние горизонты для вмещения в неё других, чужих, воображаемых жизней. Делается всё прозрачнее. (Так ей и надо.)

Эмпирическое отступило, освободив место для воображаемого, дав очередной раз увидеть, насколько оно превосходит чувственное по объёмам и возможностям. Сколько в нём универсальности и свободы.
вверх!

Просто чтобы быть

В сущности, всё было бы хорошо, очень хорошо (и даже соответствовало бы некоторым мечтаниям, глубоким и давним), если бы только не умирали люди, - если бы эта редкостная, исключительная, сладкая свобода жизни взаперти не была поневоле куплена ценой слишком многих жизней.

Если отвлечься от этого (хотя отвлечься невозможно – но допустим), новейшая ситуация дала мне не просто счастливую возможность никуда не ходить и заниматься, без пропусков и отвлечений, только тем, что чувствуется и знается нужным: она, более того, совершенно устранила не устранявшееся многие годы, фоновое, привычно-отравляющее чувство того, что упускаю большую жизнь, проходящую за пределами дома без моего участия и внимания, и тем самым гублю и порчу свою, единственную, маленькую жизнь – лишая её содержаний, значений, контекста, - жизнь, за которую и перед которой я ответственна прежде всего прочего и перед которой, значит, прежде всего прочего и виновата. Теперь не в чем участвовать, никакой «большой жизни» не происходит – кроме разве того, что распахивается над нами огромное весеннее небо, не быть под которым, не шататься бесцельно и жадно под которым в любой другой ситуации чувствовалось бы таким огромным ущербом в бытии, что почти преступлением, - но и от этого освобождает новейший вирус, обращая целиком к жизни рабочей и внутренней, давая чувство полного, впервые за много-много лет ничем не ограниченного права на это.

Жизнь почти перестала быть этической проблемой, чем воспалённо, фоново, неотступно была годы подряд, жизнь подряд. Не совсем, конечно, перестала, но в очень ощутимой степени.

Теперь только успевать с текстами (надо ли говорить, что всё равно не успеваю? – но возможностей уже существенно больше).

Кристалльно чистое существование.

Можно, конечно, сказать, что теперь стало видно, насколько все эти внешние, забиравшие силы и время обязанности надуманы, - но нет, видно стало другое. Стало видно, насколько человек нуждается в ритуалах (надо ли говорить, что надуманы они примерно все, но это ничего не меняет).

Выбив нас из одной их совокупности, вирус с изоляцией немедленно потребовали других, - может быть, ещё более жёстких, потому что уже почти не питаемых внешними требованиями. Стало очевидно, насколько важно поддерживать внятную, чёткую, жёсткую структуру существования, просто чтобы быть самой собой, просто чтобы быть.

быт самоизоляции
Терпеливый быт самоизоляции. Март 2020.