Category: дети

Category was added automatically. Read all entries about "дети".

argjath

Сейчас и всегда

Самое драгоценное из детства (о котором не могу не думать-и-чувствовать. пересекая каждый божий очередной раз свой неисчерпаемый двор, слишком уж оно всё там) – так вот, самое драгоценное в нём – нет, не обилие времени впереди-и-вокруг (о котором, конечно, теперь так упорно думается, которого теперь так недостаёт), хотя оно там, разумеется, было – но настолько не зналось, что с ним делать, что можно смело считать, что его не было. Оно не было фактом реального чувства. (Детское время, насколько могу реконструировать, – это одновременно сейчас-и-всегда, и это всегда – в большей мере сейчас, чем когда-то ещё. И я бы ещё вспомнила ощутимое нарастание прошлого – вздрагивание в ответ пониманию: «этого больше не будет».) Скажи мне кто-нибудь в 1970-м (с этого года начинается моя связная, сплошная память, до тех пор - вспышками), что будет почти уже 2020 год, что я буду в одном тёплом декабре совершенно так же, как в том апреле, проходить вот так же мимо фонтана, мимо решётки детского сада, в арку между первым и вторым корпусом, не слишком (на самом-то деле, едва-едва) отличаясь от себя четырёх-пяти лет, - что бы я стала делать с этим странным знанием, смогла бы я с ним что-нибудь сделать? Это и сейчас скорее за пределами понимания, чем внутри этих пределов. – Самое же драгоценное в детстве (и, может быть, его хотелось бы иметь сейчас не меньше, чем обилия предстоящего времени) – чувство реальной волшебности мира, переполненности его возможностями – как грозовая туча дождём. Волшебности, во многих отношениях и чуть ли не на каждом шагу страшной и грозной, клубящейся темнотой по углам, но остро волнующей и таинственно обещающей – что? – да всё сразу. Замирание на пороге – того, что, таинственное и большое, было при этом как-то соразмерно мне, его заворожённому наблюдателю.

И ко времени – к непредставимому будущему – это обещание не имело никакого отношения. Оно было сейчас-и-всегда.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/490303.html. Please comment there using OpenID.
горит

Гори, гори ясно

С одной стороны, выгорание уже по полной программе. С другой - в глубокой связи с этим - хочется выжигать себя ещё больше, чтобы уж наверняка всё сгорело. Чтобы прогорело как следует.

(И само это слово - "прогорело", из детской прапамяти - напоминает челюскинскую печь, плотное, уютное, надёжное время.)

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/463871.html. Please comment there using OpenID.
дождь_Ротко

Вместо полноценной рефлексии

…всё-таки детская даже не очарованность, а глубже, мощнее – зачарованность миром так сильна, что хватает на всю жизнь и, пуще того, вся жизнь на ней и держится – иначе, кажется, распалась бы без этого априорного скрепляющего материала. Мне вот по сию минуту его, почему-то нерастраченного (наверно, не тратится?) хватает – и по сию минуту держит повседневное восприятие в целости даже не воспоминание, а живое чувство того, какой вкрадчиво-таинственной, какой волнующе-значительной делает улицу весенний – особенно вечерний – свет и цвет.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/419209.html. Please comment there using OpenID.
пойманный свет2

Люпины и флоксы

Детский, изначальный опыт снабжает человека связкой ключей-отмычек ко всему, что случается потом, набором универсальных метафор (в каком-то смысле: чем раньше пережитое событие, тем оно универсальнее – независимо ни от какой своей частности и случайности). Так по сию минуту, даже не чувствуясь, а только вспоминаясь, принадлежат для меня к верным знакам открывания мира – не отвлечённого «открытия», а именно открывания, как двери, - скрипучей, осязаемой, с усилием и с чувством освобождения, когда подалась, - люпины и флоксы, флоксы и люпины, их дачные встревоженные запахи в холодном воздухе, не менее встревоженные их имена. Люпины, лепкое, манерное и хрупкое их имя, нервная их лиловость; флоксы, с их именем, надуваемым ветром, скользящим, хлопающим, хлюпающим, чуть растрёпанным, всеми собой говорившие о близости школы и первого сентября. Запахи-сквозняки.

люпины2флоксы

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/380536.html. Please comment there using OpenID.
как сыч

Добыча, она же и предстоящая работа

(1) Маргалит Фокс. Тайна лабиринта: Как была прочитана забытая письменность / Пер. с англ. Е. Сусловой. - М.: АСТ; CORPUS, 2016;

(2) Гэвин Претор-Пинни. Занимательное облаковедение. Учебник любителя облаков / Перевод с англ. О. Дементиевской, М. Фаликман. - М.: Livebook, 2015;

(3) Няня. Кто нянчил русских гениев / Сост., подготовка текстов, коммент., биогр. справки В.Н. Тороповой. - М.: Никея: Редакция "Встреча", 2017;

(4) Пау Фигерас. Дух и Невеста. Очерки раннего христианства / Пер. с англ. Л.Б. Сумм и И.С. Шапошникова под ред. А.И. Шмаиной-Великановой. - М.: ГРАНАТ, 2017.
из заката в ночь

Из выписок

Ольга Седакова. Путешествие с закрытыми глазами: Письма о Рембрандте. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2016. – (Orbis pictus). - С. 43-45:

"Поэзия <...> это даль, и поэзия психологии - это её даль: человек в его психической дали. Прозаизм имеет дело с предметом, в котором нет дали: он весь тут, и как его ни переноси в какую-нибудь удаленность, он разве что станет меньше, бесцветнее, мельче, но волнующий, магнитный раствор дали его не пропитает. Моралисты, гуманисты и — увы! — очень часто религиозные проповедники говорят о не-далеком человеке. О делах, свойствах, мыслях и чувствах этого человека, которые можно одобрять или порицать. Далекого человека никто почти не вспоминает, и еще бы: такого не получится поучать, «информировать», призывать к чему-нибудь. Чтобы с ним заговорить, нужно уйти в ту же даль. Нужно самому стать далеким человеком. А кто это позволит? Жизнь не позволяет, и всем не до того. Жизнь позволяет это детям и старикам: тем, кто уже вышел из игры или в нее еще не вошел. Может, потому буддизм (как мне рассказывали) серьезным возрастом человека считает детство и старость. Молодая и взрослая жизнь, стержень нашей цивилизации, — это время, когда далекого
человека сажают на цепь и запирают в чулане, как Кощея, а сами идут «творить», «трудиться», «грешить», «спасаться», «вырабатывать характер», «получать идентичность» и делать другие утомительные и скучные дела
. <...>У детей и стариков нет характера. И у персонажей Рембрандта его нет. Их «идентичность» («нищий», «суконщик», «проповедник», «негр») почти ничего не значит. У каждого из них одно и то же внимание. И одно и то же терпение.

Как же душно, Владимир Вениаминович, в мире близкого, приставленного вплотную, без окон — без дверей, в мире близи и ближних! Впрочем, я думаю, что дело не в близости самой по себе — а в том, что это не настоящая, а узурпированная близость. Она только выдает себя за близость, она захватила чужое место. По-настоящему нам близка только эта — в рост бессмертному желанию — даль.
"
argjath

Надпись и башня

А пусть будет и здесь, - а то найдёшь чего, пожалуй, на этом фейсбуке. Да здесь и поговорить подробнее можно.

1969_Власта_фото Дениса Ромодина.jpg
Фотография 2016 г. - Дениса Ромодина

У Дениса Ромодина на Фейсбуке увидела и с жадной благодарностью, благодарной жадностью уволокла совмещение изображений нынешнего угла Ленинского и Крупской и того, каким он был в 1969-м, когда мне было 4 года. Это изображение пражской башни и надпись "Vlasta" были всё моё детство и долго ещё после него, - собственно, настолько всегда, что кажется, будто они и теперь там есть, а всё остальное - ненастоящее.

Эта "Власта" и "Лейпциг" через дорогу от неё страшно волновали самим своим существованием, указанием на иные страны и мнились чуть ли не порталами в них, в иномирье. Там, конечно же, Всё Другое! Там самый воздух другой. - Слово "Власта" было похоже на лайковую гладкую перчатку, нежно-рыжевато-коричневую, ускользающую от попыток ухватить; слово "Лейпциг" - блестяще-зелёным, колючим и липким, и оба эти слова были холодными, задающими дистанцию (чужое - холодное, - не то что думалось, но чувствовалось какой-то задней стенкой души).

А потом, пятнадцати лет, я сама отправилась в эту, обещанную "Властой", Чехию, и да, это был первый трудный опыт чужого. И да, чужое - холодное. И колючее. И пасмурное. Но ключик от этого чужого зажат у меня в руке уже давно был, даже два: надпись и башня.

А за углом был "Детский мир", что не менее волнующая и таинственная, но совсем другая история.
мы сделали это

Лекторий ЗС: О переходе между мирами - весь плейлист в правильном порядке!

Оригинал взят у yettergjart в Лекторий ЗС: О переходе между мирами - весь плейлист в правильном порядке!
(презентация книги Александры Васильковой «Феномен виртуальности: О переходе между мирами – на материале книг, спектаклей и фильмов, которые читали и смотрели дети второй половины XX и начала XXI века» (М.: ГИИ, 2016) 05.07.16. в отделе детского чтения библиотеки им. Н.А. Добролюбова в Москве)

https://www.youtube.com/playlist?list=PLwjNXWbSGzaD9X696Y0OSQlVQ-a_Tp2uV

пойманный свет2

Post aetatem nostram

Старость, как детство: мыслишь себя вне координат, как просто-человека, как человека вообще. Социальное изнашивается и отпадает. Остаёшься наедине с землёй и небом.

К старости – как в детстве – отступает практически значимое (в практическом смысле нужно уже очень немногое) и подступает – обступает человека со всех сторон – символическое.

Даже если не знаешь (а, как правило, и не знаешь), что оно символизирует. Да ведь и в детстве тоже не знаешь.

Обрастаешь лесом символов. Слышишь, как он тихо шумит.

Ребёнок и старик напрямую соприкасаются с вечностью, всё им – проводники в неё.

Мир снова становится тайной. Внешняя, слабо напылённая шкурка явного и рационально постижимого истончается, а то и вовсе счищается, и проступает его настоящая, таинственная природа.
пойманный свет2

Топосы бытия: Чертаново

Соберу-ка я и сюда (да и поразращиваю) чертановские заметки на ФБ. Здесь всё как-то надёжнее хранится и эффективнее ищется при надобности.

Чертаново – один из коренных топосов детства, выполняющий у меня функцию утраченной родины. Истинная моя «минимальная» родина, мой «ядерный» топос, откуда всё началось и за который всё держится – окрестности метро «Университет», Воробьёвых гор, Ленинского и Ломоносовского проспектов, - к великому счастью, не утрачена, обитаема мною по сию пору и подпитывает, чем может. Здесь очень хорошо дышится – психологически, конечно, - сам внешний вид этих пространств сообщает мне особенную, спокойную и надёжную внутреннюю свободу (состояние, мало мне вообще свойственное, но здесь его можно черпать горстями, грести охапками), и нигде не бывает надо мной так много неба, как над Воробьёвыми горами. У этих мест есть своё время. Здесь всегда чуть-чуть - всегда, в любое из времён года, – записанная на эти пространства, как на пластинку – ясная ранняя осень, любимейшее и главнейшее из состояний мира. Здесь человек (во всяком случае, если он – я) всегда получит свой глоток сентября. А во дворах Красных Домов – всегда немного густой июль, склоняющийся в август, спелый, как малина, с большими запасами тепла внутри, на все холода. – И тем не менее, видимо, для полноценной душевной динамики и для качественного, простигосподи, смыслогенеза человеку необходимы и родины = точки генезиса – утраченные, куда можно и необходимо время от времени ездить за подлинностью существования. Тут важно само напряжение утраты, сама задаваемая ею дистанция.

Чертаново – одно из таких. Чертаново - черновик моего бытия, быстрыми небрежными штрихами прочерченная его, будущего, схема. (Метро «Университет» - густой его замес, замешивание материала для его лепки.) С Чертановом связаны несколько огромных, интенсивных лет детства. И эти годы до сих пор огромнее всех остальных, - соперничать с ними в огромности способно только младенчество. (Но оно, конечно, и не соперничает, - тихо довольствуется своим.)

Находилась в пятницу по Чертанову (мало, конечно, но лучше хоть сколько-то, чем совсем никак) – и всё думаю об этом.
Collapse )