Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

дудит в дуду

Среда сиюминутных бормотаний чуть-чуть меняется

Предприятие по дублированию вполне сиюминутных по своему существу записей из одного журнала для полночных бормотаний в другой видится мне избыточным, громоздким и нарушающим самую атмосферу полночного сиюминутного бормотанья. Поэтому (по крайней мере, на какое-то время) все выжимки бессонниц и свеч кривых нагар переезжают в блог egy_ember, заведённый затем, что фейсбук стал сопротивляться перепощиванию постов отсюда (но вдруг одумается - будем проверять). Впрочем, в том журнале, не обременённом, в отличие от этого пятнадцати- (с половиной) -летней историею, мне уже понравилось, так что посмотрим.

Прошу любить, жаловать, внимать: https://egy-ember.livejournal.com/ Ник "egy ember" означает по-венгерски "один человек", этим именем достигается и укрытость в безымянности, и смирение, и общечеловечность, и венгерскость, - чего же лучшего желать. По мне. так ничего другого и не надо.

В блоге yettergjart (как я думаю сейчас) будут сохраняться записи, имеющие отношение к учитыванию обретённых книг и сделанной работы.
из заката в ночь

И ты, печаль моя

Самое главное в утрачиваемом ныне старом знание-сильском здании – то, что оно было домом (для меня – конечно, но не только для меня). Оно давно, ещё задолго до моего появления там, переросло свой чисто служебный статус. Значение его было, так сказать, глубоко трансфункциональным. Новое помещение, каким бы оно ни было, никогда так не прирастёт к самому телу жизни, никогда не станет им, и не только в моей жизни – вообще. Грядет – предположим, что журнал будет жить, надеяться я не умею, но предположим - другой тип отношений между людьми и их участком пространства: последний будет гораздо более случаен и функционален, что, в сущности, одно и то же.

Чувство у меня сейчас примерно такое, как было при утрате дачного дома в Челюскинской (и чем-то эти два дома были похожи, «знание – сильский» дом неточно, с вольными интерпретациями, с домысливаниями цитировал челюскинский дом детства-юности. И кстати ведь: в челюскинском доме, долгими дачными летами, сладко, сладко и волнующе читались старые «Знание – Силы» [в их вечном диалоге-споре с «Наукой и жизнью»], и запах старого дерева и вечной челюскинской сырости входил существенной компонентой в их образ - в образ глубины и тайны, которые вообще навязчиво мерещились везде да так и спроецировались на облик того, нетипично-большого, несоветски-яркого и дерзкого журнала). Но живу же и после утраты, а челюскинские содержания поместились в другие вместилища - изменились и живут дальше. Дома сбрасываешь, как кожу, - которую принимаешь за своё тело, мясо и кости, а она - кожа и сбрасывается.

С исчезновением этого дома из жизни исчезает, конечно, некоторая глубокая нота, которую не вызовешь и не передашь другими средствами.

Всего прочнее на земле – печаль, и долговечней – царственное слово.

А также, из другого поэта: покуда не истлела плоть подобием тряпья, со мною ты, любовь моя, и ты, печаль моя*.

*Сергей Шестаков. Автора первой цитаты вы знаете.

Collapse )
2015.08.24
черновик бытия

Импровизационных утех плоды

Впервые за тридцать с лишним лет согрешила с художественною прозою в рамках онлайн-импровизаций "Египетские ночи". Всего сотворила четыре текста, милы моему сердцу из них два (их и выкладываю в Неполное Собрание Сочинений)

Пароль: сгущёнка // https://magazines.gorky.media/library/egipetskie-nochi-9 ; https://gertman.livejournal.com/293917.html

Это чужая дача... и что? // https://gertman.livejournal.com/294157.html
пойманный свет2

О неисчерпаемом

Человек в моих (всё более печальных) летах всё более питается памятью, как подкожным, накопленным жиром (а не внешним миром). – Что бы ни делал – всегда параллельно этому он занимается самопоеданием, перевариванием прошлого – заново и заново.

(а сожрёт, сожжёт весь этот жир, - лёгкий будет – впору улетать! По счастью, этот жир несжигаем и накапливается уже самим процессом его потребления. Память порождает новую память, разращивает сама себя. Память – бесконечность, да и дурная. Мы улетим независимо от этого. Тяжёленькими. Если только не освободит нас, конечно, - что весьма вероятно, - блаженное беспамятство.)

Сидишь вот, например, и думаешь, и чувствуешь: жаркое лето не напоминает мне ничего

(могло бы, разумеется, множество всего напоминать, но в силу отторжения от него, сознательной слепоты к нему – не напоминает – ничего, кроме разве вневременного желания поскорее от него освободиться),

а вот холодное лето, да сырое, дождливое, с мёрзнущими ногами – совершенно, всей полнотой, в подробностях и в главных глубинных течениях возвращает мне Челюху, дни-льдинки, бесконечное, пасмурное, глубокое детство – никогда и нигде больше не было так медленно и пасмурно, так безвременно и вневременно, как там и тогда. Юность – задохновенный бег, тёмный огонь, да и потом всё больше полыхали тёмные стремительные краски. А в Челюхе («имя твоё – льдинка на языке») было большое, несгораемое, неуничтожимое Всегда. С тех пор у всякого моего Всегда – её облик.

Как я любила на даче пасмурные, дождливые, холодные дни! Никто не выгонял с террасы: иди на улицу, иди на солнышко, побегай, поиграй… Брррр – я и так-то не слишком любила бегание и играние, а становясь обязательными (значит – противоположностью свободе, значит – насилием), они делались прямо-таки ненавистны и ничего, кроме протеста, не вызывали. Свобода была в том, чтобы сидеть на террасе и читать – чувствуя себя не в этом окаянном детстве, и не в этой окаянной Челюхе, и не этой окаянной собой – а во всех возрастах, во всех местах и всеми людьми сразу.

Пасмурные дождливые дни были опытом универсальности – совершенно телесным, неотмыслимым от телесного: именно её, универсальность, неизменно возвращает мне зябкая сырость.

Ну и вот – благодаря памяти, и воображению, и памяти-воображению в этом теперь можно жить всегда.

По собственному желанию входить в это, по собственному – выходить.

Я же говорю, что возраст – это свобода.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/439536.html. Please comment there using OpenID.
пойманный свет2

Люпины и флоксы

Детский, изначальный опыт снабжает человека связкой ключей-отмычек ко всему, что случается потом, набором универсальных метафор (в каком-то смысле: чем раньше пережитое событие, тем оно универсальнее – независимо ни от какой своей частности и случайности). Так по сию минуту, даже не чувствуясь, а только вспоминаясь, принадлежат для меня к верным знакам открывания мира – не отвлечённого «открытия», а именно открывания, как двери, - скрипучей, осязаемой, с усилием и с чувством освобождения, когда подалась, - люпины и флоксы, флоксы и люпины, их дачные встревоженные запахи в холодном воздухе, не менее встревоженные их имена. Люпины, лепкое, манерное и хрупкое их имя, нервная их лиловость; флоксы, с их именем, надуваемым ветром, скользящим, хлопающим, хлюпающим, чуть растрёпанным, всеми собой говорившие о близости школы и первого сентября. Запахи-сквозняки.

люпины2флоксы

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/380536.html. Please comment there using OpenID.
пойманный свет2

К антропологии времени

Господи, как хочется медленного огромного дачного, детского времени, - это, наверно, единственное, что я согласилась бы вернуть из детства, если бы Не Знаю Даже Кто вдруг стал мне это настойчиво предлагать. Даже не обилия будущего впереди (будущее - скорее категория юности и молодости; его бы я тоже хотела много, но это разговор отдельный), а вот этого огромного настоящего, большого неисчерпаемого Всегда, в котором нет даже движения (вернее, оно там не значимо и совершенно совпадает с бездвижностью), которое стоит вокруг необозримым шаром, которое сколько ни трать - ни за что не растратишь. В котором можно бесконечно быть, поскольку оно тождественно самому Бытию. Оно бывало только летом на даче, больше не бывало никогда (дача была важна прежде всего, когда не единственно, как устройство для выработки этого особенного времени), и как отчаянно не хватает его для полноты жизни как состояния мира и самой себя.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/275732.html. Please comment there using OpenID.
пойманный свет2

Памяти невозможного

Есть запахи, по которым тоскуется всем телом и которые уже никогда не повторятся – потому что для правильного, точного их повторения нужны все декорации, в которых они некогда прозвучали (а запахи – звучат, недаром же их слышат), и все участники происходившего тогда. Таков запах свежезаваренного чая в открытом дачном воздухе семидесятых, таков запах свежесваренной там же, ещё распаренной картошки в мундире (была такая специальная кастрюлька, в которой её варили – пегая, коричневая в белых «пёрышках», наверняка старше меня – по крайней мере, старше моей памяти). Вот для правильного проживания всего этого – сколько ни заваривай теперь чай, сколько ни вари картошку, ничего не получится - нужны предметы старше моей памяти со сгущенным в них тёмным, упрямым бытием, нужны большие медленные семидесятые, нужно едва проснувшееся детство, дым костра, зелёный дом, серый забор, холодный открытый воздух станции Челюскинская, само имя которой покалывает язык льдинками, ломит челюсти холодом, ясное, как апрель. Нужна жизнь впереди.

2008_2.jpg

Collapse )

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/260906.html. Please comment there using OpenID.
из заката в ночь

Наука отпускать

(Набормотавшееся в одном ЖЖ-разговоре пусть-ка будет разбормочено подробнее.)

В детстве, с его, казалось бы, избытком времени, именно времени вечно и не хватало (надо было постоянно что-то успевать: в школу, сделать уроки, в музыкальную, не к ночи будь помянута, школу, сделать уроки для музыкальной школы, туда, сюда...) Понятно, что эта нехватка глубоко искусственная, и без основной массы не успевавшегося можно было прекрасно обойтись, но тем не менее: эмоциональный опыт нехватки и несвободы совершенно настоящий, он впечатывается в человека как его собственная форма на все, по большому счёту, оставшиеся годы.

В избытке было времени «метафизического». День тянулся доооолго, годы были вообще бесконечны. (Отдельный вопрос, что в детстве совершенно не представляешь себе, что с этим избытком делать: это один из опытов безмерности – и, в глубине души, того, что вся эта безмерность человеку, в сущности, совершенно не нужна, - опыт тщеты безмерности. Особенно это бывало огромными летами на даче – отсюда, уже тогда, невроз интенсивного заполнения времени, выстраивания внутри него внутренних структур – страх безопорности. Летний дачный день наваливался, как беспросветная неподвижная вечность, по крайней мере – как безвременье. Время – живое, тикающее, как часы, и маленькое, обозримое время было в Москве, в московском дворе с его играми и разговорами, туда хотелось всегда, там всё было человекосоразмерно. Челюха была опытом бессмысленной – требующей осмысления - вечности. )

Смешнее же всего то, что времени - простого физического – по-настоящему перестаёт не хватать (примерно) после сорока (ну, может быть, пораньше), - когда начинаешь понимать, что тебе нужно, а что нет и что ты с лёгкой душой отпустишь, не тратя на него времени никакого. Настоящая свобода начинается именно тогда (теперь!). Ко второй половине жизни человек, уязвимый и проницаемый в детстве, обзаводится бесценным умением сворачиваться внутри момента, как панциря, и растягивать его сколь угодно долго.

И только теперь может начаться настоящее, качественное расточительство времени. Оно ещё слаще от того, что знаешь об исчерпаемости его «метафизических» ресурсов. Слаще всего транжирить то, чего мало.
пойманный свет2

Читать и медлить

Вспоминала тут для одного издания свою детскую дачную жизнь в Челюхе, думала: вот такого состояния, которое там растягивалось - когда не посылали в лагерь - на всё бесконечное лето, мне и теперь хочется больше всего: читать и медлить, медлить и читать, и то и другое - в хаотическом созерзательном избытке, бесцельно, самоцельно, во-все-стороны-направленно. И больше ничего.
Collapse )
csiga

Открытие очевидного

Меж тем вдруг поймала себя на понимании (надо было, конечно, дожить до почти сорока восьми лет, чтобы наконец догадаться), зачем человеку нужна дача. (Нет, мне она для этого не нужна, у меня для этого другие инструменты). Она нужна для бесцельного, самоцельного и самоценного существования (в отличие от остро заточенного под достижения разных целей существования городского. Город – такая машина для достижения целей), для смакования бытия. Для того, чтобы у человека вообще был такой опыт – без которого человек делается скудным и узким, теряет объёмность. Для понимания ограниченности целенаправленного как такового. Для самой возможности переключения двух регистров существования – целенаправленного и самоценного.

Наверно, всё-таки дожить до почти сорока восьми, чтобы догадаться, надо было, - потому что понимание этого как-то связано с пониманием того, что в мире «дело не в тебе» (не во мне, не в моих ценностях, привычках, целях), и что, более того, то неоспоримое обстоятельство, что в мире дело не во мне – не травматично, а освобождающе. С онтологическим смирением, так сказать.