Category: дача

Category was added automatically. Read all entries about "дача".

пойманный свет2

О неисчерпаемом

Человек в моих (всё более печальных) летах всё более питается памятью, как подкожным, накопленным жиром (а не внешним миром). – Что бы ни делал – всегда параллельно этому он занимается самопоеданием, перевариванием прошлого – заново и заново.

(а сожрёт, сожжёт весь этот жир, - лёгкий будет – впору улетать! По счастью, этот жир несжигаем и накапливается уже самим процессом его потребления. Память порождает новую память, разращивает сама себя. Память – бесконечность, да и дурная. Мы улетим независимо от этого. Тяжёленькими. Если только не освободит нас, конечно, - что весьма вероятно, - блаженное беспамятство.)

Сидишь вот, например, и думаешь, и чувствуешь: жаркое лето не напоминает мне ничего

(могло бы, разумеется, множество всего напоминать, но в силу отторжения от него, сознательной слепоты к нему – не напоминает – ничего, кроме разве вневременного желания поскорее от него освободиться),

а вот холодное лето, да сырое, дождливое, с мёрзнущими ногами – совершенно, всей полнотой, в подробностях и в главных глубинных течениях возвращает мне Челюху, дни-льдинки, бесконечное, пасмурное, глубокое детство – никогда и нигде больше не было так медленно и пасмурно, так безвременно и вневременно, как там и тогда. Юность – задохновенный бег, тёмный огонь, да и потом всё больше полыхали тёмные стремительные краски. А в Челюхе («имя твоё – льдинка на языке») было большое, несгораемое, неуничтожимое Всегда. С тех пор у всякого моего Всегда – её облик.

Как я любила на даче пасмурные, дождливые, холодные дни! Никто не выгонял с террасы: иди на улицу, иди на солнышко, побегай, поиграй… Брррр – я и так-то не слишком любила бегание и играние, а становясь обязательными (значит – противоположностью свободе, значит – насилием), они делались прямо-таки ненавистны и ничего, кроме протеста, не вызывали. Свобода была в том, чтобы сидеть на террасе и читать – чувствуя себя не в этом окаянном детстве, и не в этой окаянной Челюхе, и не этой окаянной собой – а во всех возрастах, во всех местах и всеми людьми сразу.

Пасмурные дождливые дни были опытом универсальности – совершенно телесным, неотмыслимым от телесного: именно её, универсальность, неизменно возвращает мне зябкая сырость.

Ну и вот – благодаря памяти, и воображению, и памяти-воображению в этом теперь можно жить всегда.

По собственному желанию входить в это, по собственному – выходить.

Я же говорю, что возраст – это свобода.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/439536.html. Please comment there using OpenID.
пойманный свет2

Люпины и флоксы

Детский, изначальный опыт снабжает человека связкой ключей-отмычек ко всему, что случается потом, набором универсальных метафор (в каком-то смысле: чем раньше пережитое событие, тем оно универсальнее – независимо ни от какой своей частности и случайности). Так по сию минуту, даже не чувствуясь, а только вспоминаясь, принадлежат для меня к верным знакам открывания мира – не отвлечённого «открытия», а именно открывания, как двери, - скрипучей, осязаемой, с усилием и с чувством освобождения, когда подалась, - люпины и флоксы, флоксы и люпины, их дачные встревоженные запахи в холодном воздухе, не менее встревоженные их имена. Люпины, лепкое, манерное и хрупкое их имя, нервная их лиловость; флоксы, с их именем, надуваемым ветром, скользящим, хлопающим, хлюпающим, чуть растрёпанным, всеми собой говорившие о близости школы и первого сентября. Запахи-сквозняки.

люпины2флоксы

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/380536.html. Please comment there using OpenID.
пойманный свет2

К антропологии времени

Господи, как хочется медленного огромного дачного, детского времени, - это, наверно, единственное, что я согласилась бы вернуть из детства, если бы Не Знаю Даже Кто вдруг стал мне это настойчиво предлагать. Даже не обилия будущего впереди (будущее - скорее категория юности и молодости; его бы я тоже хотела много, но это разговор отдельный), а вот этого огромного настоящего, большого неисчерпаемого Всегда, в котором нет даже движения (вернее, оно там не значимо и совершенно совпадает с бездвижностью), которое стоит вокруг необозримым шаром, которое сколько ни трать - ни за что не растратишь. В котором можно бесконечно быть, поскольку оно тождественно самому Бытию. Оно бывало только летом на даче, больше не бывало никогда (дача была важна прежде всего, когда не единственно, как устройство для выработки этого особенного времени), и как отчаянно не хватает его для полноты жизни как состояния мира и самой себя.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/275732.html. Please comment there using OpenID.
пойманный свет2

Памяти невозможного

Есть запахи, по которым тоскуется всем телом и которые уже никогда не повторятся – потому что для правильного, точного их повторения нужны все декорации, в которых они некогда прозвучали (а запахи – звучат, недаром же их слышат), и все участники происходившего тогда. Таков запах свежезаваренного чая в открытом дачном воздухе семидесятых, таков запах свежесваренной там же, ещё распаренной картошки в мундире (была такая специальная кастрюлька, в которой её варили – пегая, коричневая в белых «пёрышках», наверняка старше меня – по крайней мере, старше моей памяти). Вот для правильного проживания всего этого – сколько ни заваривай теперь чай, сколько ни вари картошку, ничего не получится - нужны предметы старше моей памяти со сгущенным в них тёмным, упрямым бытием, нужны большие медленные семидесятые, нужно едва проснувшееся детство, дым костра, зелёный дом, серый забор, холодный открытый воздух станции Челюскинская, само имя которой покалывает язык льдинками, ломит челюсти холодом, ясное, как апрель. Нужна жизнь впереди.

2008_2.jpg

Collapse )

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/260906.html. Please comment there using OpenID.