Category: город

Category was added automatically. Read all entries about "город".

в пути

Подсознание города

Кроме всего прочего, Москва за время терпеливого нашего сидения в укрывище (отчего мир, как известно, становится всё слаще и слаще) обзавелась целыми шестью новыми станциями метро (перидромофил взволнован, москвофил-ностальгик выбит из внутренних равновесий): это «Юго-Восточная», «Окская», «Стахановская», «Нижегородская», «Авиамоторная» и «Лефортово».

Всё это волнующие, биографически и экзистенциально насыщенные, памятные и памятливые пространства - с которыми ух как не терпится возобновить пешеходный диалог с новыми, уже подземными интонациями (метро - подсознание городов, подстрочный комментарий к ним, и жадно хочется прочитать этот комментарий, вписать его в собственный геобиографический текст; в некоторых местах не была я очень давно, и метро - прекрасный повод к их перепрочтению).

Не говоря уж о том, что надо бы доехать и до Некрасовки и вдумчиво там походить, это пространство неисхоженное совсем.

Сидя в изоляции, старательно воздерживаясь от изрядного объёма чувственных радостей (среди которых пеший ход - первейшая), человек наращивает себе столько определений счастья, что пусть только попробует не быть счастливым, когда наконец выйдет. Пусть только попробует, неблагодарный.

(Да, упомянутый человек обещал себе не саморастравливаться мечтаниями о том, что будет "потом", не бредить картинами далёкого посткарантинного будущего - [да заодно и не пугать себя ими, на что он тоже горазд] - но когда это он укладывался в собственные рамки?)

2020.01. Окская
Окская в январе 2020 года. Вот мы и в будущем.
ecset

К анатомии ностальгии: чертёж и живопись

Конечно, ностальгия (та самая, которая по ушедшим временам и оставленным местам, по всему, что сделало нас самими собой) – это тоска по полноте жизни, которая со всем этим, хоть в воображении, связывается, которой отсутствие всего этого нас – мнится – лишает (вставьте в меня обратно дом X на улице Y в ZZZZ году! верните мне вид улицы W у метро Q в году NNNN! мне некуда поместить те содержания, те внутренние движения, которые только с этим могли быть связаны! Они не лезут в другие содержалища, не воспроизводятся на другом материале! А они нужны же мне, отдайте назад!); но на самом-то деле это ещё и (а может быть, даже вообще в первую очередь) благодарность этому всему за то, что оно нас самими собой сделало. Понятно, что до всего этого дочувствываешься к старости, когда уже и сама у себя-то из рук скоро начнёшь ускользать, поэтому благодарность и чувство ценности всего утраченного и ускользающего приобретают остроту особенную и непреходящую. Но сознание, кроме всего прочего, лукаво и так и норовит нагрузить твои исключительно субъективные, ситуативно обусловленные чувства, адресуемые тобою местам и временам (людям, предметам, чему угодно), значениями, выходящими за пределы твоей персоны. И наблюдать за этим интересно, особенно когда отдаёшь себе отчёт в том, что это в тебе такое происходит, чтобы оно тобой не слишком вертело. Так наблюдаешь, как тоска по началу жизни, связанному (не только с твоими родными Красными домами, но ещё и, столь же неизъемлемо) со скудными во всех мыслимых отношениях, начиная с архитектурных и эстетических, московскими окраинными пространствами (ловишь себя на том, что они тебе нравятся, хотя не должны бы, по всем приметам не должны бы! что, о ужас, ты любуешься ими, что тепло, даже жарко тебе от них, холодных), твоя благодарность этим пространствам за внутренний огонь, связанный с ними лишь ситуативно, по сути дела, случайно – но навсегда получивший их отпечаток и форму, - так и норовят тебе внушить чувство особенного смысла этой скудости, этой прямолинейности и одинаковости, с которыми тусклый позднесоветский архитектурный гений застраивал город в 1960-х – 1970-х. Ты уже совсем готова чувствовать и верить, что то был чертёж жизни, первый, необходимый, основополагающий (отличающийся, понятно, от пространств более архитектурно осмысленных и эстетически артикулированных примерно так, как и положено чертежу отличаться от живописи), размечавший тебе большими линиями будущее биографическое движение, предлагавший тебе самой взять краски (и лучше – погуще! – так втолковывает тебе их колористическая скудость, и повинуешься) и врисовать, вкрасить в этот – ставший внутренним – чертёж всё, что сочтёшь нужным.

Они – в отличие от пространств артикулированных и т.п. – ничего тебе не диктуют. Кроме свободы и внутренней жизни.

Сходненская_1980
Станция метро "Сходненская". 1980

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/473209.html. Please comment there using OpenID.
Praha

Как тепло в сентябре

Не хочу уезжать из Праги - даже на те несколько дней, после которых мы сюда ещё на пару дней вернёмся. К старости человек становится сентиментальным, да и надрывно-сентиментальным, а главное, всё это он себе уже разрешает. - Здесь слишком (мучительно-счастливо слишком) много моего начала, нерастраченного обещания будущего, сохранённого во всех - реально почти во всех - подробностях. (В метро даже запах тот же, что в 1981 году! - да и дома во многом.) И всё это тут - горячее-напряжённое сейчас.

Мнится: пока ты в живом контакте со всем этим, ты не постареешь и не умрёшь. Так и останешься навсегда удивлённым 15-летним подростком, во всей полноте своей сиюминутности. Просто переполненным памятью о прожитом за минувшие почти сорок лет.

И всё это тем острее, тем отчаяннее, тем драгоценнее, чем ближе к концу наша жизнь, тающая, как тепло в сентябре, хрупкая и прозрачная, как сентябрьские листья.

SAM_6642
Collapse )
Praha

Пражская весна

…а так вообще-то всякое возвращение в Прагу (мои отношения с нею давно уже состоят из сплошных возвращений и разлук, разлук и возвращений, сращиваний и разрывов, без всякой соединительной ткани, без живительной рутины, блаженной незамечаемости, счастливых автоматизмов, которой, которыми только и жива всякая настоящая жизнь) – это ритуал: ритуал восстановления отношений с пространством-временем-памятью (последних двух компонентов в этом комплексе всё больше и больше), ритуал, который непременно должен быть выполнен, чтобы это восстановление вообще состоялось: непременно пройти затверженными дорогами, дорогами-формулами, вкачать в них ещё немного нового содержания, накопившегося с момента предыдущей разлуки, доехать на метро до «Muzeum»’а, пройти непременно Вацлавскую площадь (казалось бы: общее место из общих мест, затоптанное туристами до нечитаемости, а я здесь – и то, и это, и ещё вон то, и вокруг расставлены памятные знаки, кроме моего глаза не считываемые никаким другим) сверху вниз – (до оснований, до корней, до сердцевины) до «Můstku» (и тут уже человека начинает оставлять русский язык, потому что чешские топонимы невозможно же произносить по-русски, они слишком насыщены другой жизнью, они выталкивают русскую фонетику, русскую ритмику), потом старыми кривыми улочками дотолкаться до Карлова моста, пройти по нему, потом do Karmelitské ulice – pо Újezdu – po mostu Legií do Národního divadla – po Národní třídě – снова до Můstku – и на всепрощающем, всепонимающем метро домой, до самого Ходова и пешком от метро до дома (и тут русский язык возвращается к человеку, чтобы не покидать его ещё долго).

190304_Praha

Collapse )
Durer

Из несожжённого

Москва

На прокопчённом временем корню,
Тоскою выдубленный, город нарастает.
В нём дымка утр, едва родившись, тает.
Он, днями не смываемый, торчит
Занозой в теле времени, как боль,
Как едкая коричневая соль,
Лицо рябое проедает дню.
Как мощному, обугленному пню,
Ему ветвей дыханья не хватает.
Он весь оброс коростой улиц грубых.
И мирозданья пыль ложится нам на губы
Солёной коркой. Облизнуть – горчит.

1982

БОНУС:
Контекст. Некоторые биографически значимые для 17-летнего автора московские пространства в 1982 году:

26 Бакинских Комиссаров, Польская Мода_1982
Улица 26 Бакинских Комиссаров.
Collapse )
в пути

Флибустьеры и авантюристы: против организованности

Всё-таки в том, чтобы работать в местах, для того не предназначенных: в поезде, в метро, в трамваях, на остановках, в очередях, в кафе, да хоть просто на улице, - есть не просто прелесть необязательности – будто и не вполне работаешь (сопоставимая с той, что в детстве влекла делать уроки непременно на кухне под радио, - «У тебя что, своего места нет? Иди за стол в комнату! Хоть радио выключи!»). Есть в ней и та, с нею сопряжённая, особенная свобода, которая снимает – хоть ослабляет - внутренние зажимы, сообщает и процессу письменного думания, и его результатам парадоксальность и дерзость, помогает видеть для тебя самой неожиданные ходы. В комнате за столом такого можно добиться или только с большого отчаяния (когда сдавать уже вот прямо завтра или вообще сейчас), или глубокой ночью, переходящей в утро, когда ни одно здравомыслящее существо не работает, и выходит, ты, флибустьер и авантюрист, беззаконничаешь на чужой территории, на вообще ничьей, за пределами всех территорий.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/354839.html. Please comment there using OpenID.
из заката в ночь

Лишний раз не грех и повторить

Пересматривание старых фотографий - экзистенциальная, аутопластическая практика, упражнение в благодарности, смирении и любви.

1988_Площадь у станции метро «Новогиреево»
Площадь у метро "Новогиреево". 1988.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/335187.html. Please comment there using OpenID.
из заката в ночь

Вернуться

…и заново вылепить себя из горького, жёсткого, неподатливого света 1984 года, из его синего холода, пасмурного ветра, из его честного сырого неуюта, из его неприглядности, из разлитого во всём привкуса неудачи (как угольный дым в вокзальном воздухе – и разлука, и обещание дороги и дали), выплести себя, царапая пальцы, заново из разрывов, из суровых нитей его серого шершавого воздуха. Выдыхнуть себя в этот воздух – иначе. Заново совсем.

Западный вестибюль метро Багратионовская. 1984.jpg
Западный вестибюль метро Багратионовская. 1984.


Collapse )

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/328953.html. Please comment there using OpenID.
горит

Город-палимпсест

На собянинские преобразования в Москве, на его зачищающую город практику у меня непопулярная точка зрения.

Нет, мне совсем не нравится то, что он делает (в частности, не нравится преобразование живых, сложных и многомерных некогда улиц в плоские пешеходные зоны, мне это видится вымертвлением и упрощением живого города; не говоря уже о разрушении исторических зданий с многодесятилетней памятью), но думаю я о том, что что бы он (и кто бы то ни было) тут ни выделывал, Москва не перестанет быть собой, она так устроена. Она будет восстанавливать себя из любого материала, любой материал перерабатывать в себя.

Большевики, живодёры пострашнее нынешнего мэра, перекраивали её, снося непредставимо, недопустимо громадные пласты жизни и памяти, ещё и гораздо круче. Москва имела все шансы стать чем-то до полного неузнавания другим – и всё равно узнаётся.

Москва – город-палимпсест.

Этот город состоит из утрат. Пуще того – он создаётся ими, рождаясь из постоянных – и, разумеется, катастрофических – отрицаний самого себя.

В нём есть какие-то гармонические силы, залегающие гораздо глубже всего этого и позволяющие ему всё это выдержать.

Есть города, в которых время копится столетиями, тысячелетиями, нарастает слоями на стенах, не разрушаемых на протяжении жизни неисчислимых поколений; которые все уже состоят из времени и памяти как из основного своего материала, почти вытеснившего камень, растворившего его в себе. Жизнь тихо, терпеливо, непрерывно намывает в них себя, наращивает, будучи уверена, что никуда она не денется. Входя в такие города (хоть в ту же Падую, которую не перестаю вспоминать, прожитую на протяжении одного-единственного, огромного, интенсивнейшего апрельского вечера, - бывает опьянение городами, интоксикация городами? – ещё как бывает), входишь сразу в плотную-плотную – почти твёрдую - толщу чужих жизней, их смыслов, предсмыслий и снов, в надышанный поколениями воздух.

Но Москва, которая всю эту наросшую шкуру время от времени резко и болезненно с себя сбрасывала, тоже ведь – вся целиком – состоит из времени и памяти. Это и её основное вещество. Только содержится оно в воздухе – и вот уж оттуда точно неизъемлемо.

Сколько ни соскребай написанное, всё равно будут проступать сквозь новейшие записи старые соскобленные строки, а ещё того сильнее – основа, которая все их держит, все их превосходит. Странным образом, город (понятно, что не только Москва, но Москва – из тех, на чьём примере это видно отчётливее всего) создаётся не зданиями, даже не комплексами их, не теми структурами, в которые они срастаются. Он создаётся идеей, разлитой в воздухе, впитанной в изгибы пространства, в землю, в стены каждого из нововозводимых и новоразрушаемых зданий. Дома, улицы, кварталы, районы замышляются, появляются, исчезают, забываются, вспоминаются и забываются снова, а город, упрямый и упорный, - остаётся.

Collapse )

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/269130.html. Please comment there using OpenID.
зрит в корень

рассматривая старые фотографии Москвы*

(*один из очень немногих свойственных мне способов сброса напряжения - и один из самых интенсивных; да, интенсивный сброс напряжения тоже бывает.)

Чувствуется важным - человекообразующе важным - удержать в поле активного, чувственного внимания все времена, которые я видела, и присвоить все, которых я не видела. Срастить их в себе все во всевременную цельность - и жить в ней, как в собственной внутренней вечности.

Если невозможно бессмертие, то возможно же множество его заместительных форм, - обретающих в конце концов, при усердном культивировании, собственную ценность. И это одна из них. Один из важных способов саморазращивания.

Collapse )

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/246369.html. Please comment there using OpenID.