Category: авиация

Category was added automatically. Read all entries about "авиация".

дудит в дуду

Среда сиюминутных бормотаний чуть-чуть меняется

Предприятие по дублированию вполне сиюминутных по своему существу записей из одного журнала для полночных бормотаний в другой видится мне избыточным, громоздким и нарушающим самую атмосферу полночного сиюминутного бормотанья. Поэтому (по крайней мере, на какое-то время) все выжимки бессонниц и свеч кривых нагар переезжают в блог egy_ember, заведённый затем, что фейсбук стал сопротивляться перепощиванию постов отсюда (но вдруг одумается - будем проверять). Впрочем, в том журнале, не обременённом, в отличие от этого пятнадцати- (с половиной) -летней историею, мне уже понравилось, так что посмотрим.

Прошу любить, жаловать, внимать: https://egy-ember.livejournal.com/ Ник "egy ember" означает по-венгерски "один человек", этим именем достигается и укрытость в безымянности, и смирение, и общечеловечность, и венгерскость, - чего же лучшего желать. По мне. так ничего другого и не надо.

В блоге yettergjart (как я думаю сейчас) будут сохраняться записи, имеющие отношение к учитыванию обретённых книг и сделанной работы.
looking in the sky

О фантомах воображения

Всё, связанное с железной дорогой, надфункционально, далеко перерастает свою непосредственную транспортную функцию. Основное назначение этого всего, конечно, в том, чтобы выводить человека за его собственные пределы.

(Конечно. то же самое делают и авиация с мореплаванием, но слишком уж они, особенно первая, сверхчеловечны; не нам. аэрофобам, думать об этом. Железные дороги, мнится, - милосерднее, человекосопоставимее.)

Сама близость железнодорожных путей делает человека внутренне протяжным. Сам вид их заставляет бредить о дальних дорогах - вечном мороке воображения, чересчур даже перегруженном ожиданиями; о дальних дорогах ради них самих.



https://egy-ember.livejournal.com/1447.html
esti bölcsesség

К соматике смысла

На самом-то деле человек (не только чувствует, но и) думает всем телом (причём о предметах любой степени отвлечённости: тело своим опытом задаёт качество мысли, её ритмику и пластику, степень её восприимчивости), - голова – только совокупность следствий. Никогда не понимаешь этого так ясно, как будучи ограниченным в телесных действиях и впечатлениях. Воображение, конечно, радо поводу разнуздаться – немедленно и разнуздывается, но внутри этого разнуздания не перестаёт тихо, не признаваясь самому себе, тосковать по своим телесным корням и истокам, по запахам, по охапкам воздуха и ветра, по упругой земле под ногами, по самодостаточным расстояниям.

Ограничения воспитывают в человеке тончайший вкус к тому, в чём он ограничен. Дрожишь навстречу мельчайшей крупице.

Простым выходом в магазин или вынести мусор (нынче выбор небогат, но тем драгоценнее каждая из его позиций, тем большая смысловая и чувственная нагрузка ложится на каждую из них) перенастраиваешь себя, резко тонизируешь восприятие, начисто протираешь внутренний экран.

И это всё так напряжённо-насыщенно, что, мнится, любое обилие возможностей передвижения, если оно вдруг когда-нибудь всё-таки случится, будет грубой профанацией.

Борис Коган. У метро «Аэропорт». Солнечный вечер
Борис Коган. У метро «Аэропорт». Солнечный вечер.
черепахер

Капля вечности

Никогда в жизни – никогда-никогда вообще за все 52 труднообозримых года, включая школу и студенчество – мне не приходилось жить так быстро и, главное, так долго, так постоянно, так без перерывов и всё время быстро. Это настолько чужая скорость, что я с изумлением обнаруживаю себя за штурвалом сверхзвукового самолёта, не умея как следует держать в руках даже ослиные поводья, - я всё больше пешочком, даже не бегом.

В медленности всё хорошо видно. Скорость – совершенно независимо от её функциональности, практичности, оправданности, социальной или какой бы то ни было ещё – форма слепоты.

Скорость сжигает жизнь. Медленность позволяет ей спокойно набухнуть влагой времени и возрасти. Медленность вообще позволяет ей быть самой собой. А скорость её отрицает, зачёркивает, всё время заставляя её самое себя превосходить. В скорости слишком много от небытия – к которому она сломя голову и летит.

Медленность – это такое время, в которое ненароком попала – решающе изменив его структуру – капелька вечности.

Живи быстро, библиофаг. Умереть молодым у тебя всё равно уже не получится.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/330197.html. Please comment there using OpenID.
férgecske

Глория мунди: Библиофагесса о библиофажестве

Оказывается, и библиофагам удаётся иной раз прийти к тому, «Что и требовалось доказать»: именно так называется сайт, на котором, в недостижимо лестном для меня сообществе прекрасного поэта и умнющего критика Льва Оборина trepang, будучи расспрашиваема мудрою Натальей Бесхлебной, растерянно признаюсь я в собственных читательских обыкновениях, практиках, навязчивостях и аддикциях:

Мы хотим больше читать! Что делать? // https://4td.fm/article/my-khotim-bolshe-chitat-chto-delat/

Collapse )

(Кстати, с тем, что говорит Лев Оборин, я всячески солидарна, поскольку именно что очень здорово читается в самолёте – и пишется там прекрасно, но у меня это не потому, что там нет интернета, но потому, что это способ уйти от страха перед полётом: задать себе альтернативную интенсивность. И чтение нескольких книг одновременно – это прямо-таки наше всё: это даёт объёмность существования. А уж о том, сколько я набила столбов и иных предметов собственным лбом, читая на ходу, и о столь же захватывающих, сколь и неоднократных историях, как, зачитавшись, я чуть было не опоздала на поезд и самолёт, - мы лучше умолчим.)

Спойлер: идея «перестать скроллить ленту и взять в руки книгу» исходит точно не от меня, поскольку совмещаю два этих ремесла хронически и намерена поступать так и впредь.

читать всегда.jpg

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/316292.html. Please comment there using OpenID.
take me away

К динамике бездомий

…ну например. Очень счастливо думалось в самолётах от Москвы до Томска, от Москвы до Праги, от Амстердама до Праги (и это ещё при страхе перед полётом; впрочем, он не таким уж парадоксальным образом концентрирует); жарко думалось в Стамбульском огромном аэропорту (а я знаю, почему. Ошеломлённое громадностью и чуждостью контекста, «я» стягивается в себя, в свои мнимо-защищающие рамки – и давай выполнять там успокаивающую работу по космизации внутреннего подручного хаоса. Дом, благоприятствующий, мирволящий, - рассеивает, бездомье – особенно транзитное, вроде дороги - собирает). А уж как славно думается в электричках и «Ласточках» между Москвой и Тулой, и не говорю. Хочется, чувствуется важным снова поставить себя в какой-нибудь такой контекст, чтобы с его помощью лучше продумать и прочувствовать некоторые важные вещи.

This entry was originally posted at https://yettergjart.dreamwidth.org/289813.html. Please comment there using OpenID.
take me away

К персональной антропологии, она же и самопрояснение

«Кочевник» и «оседлый» - человеческие типы, принадлежность к которым не связана, как известно, с такими (по определению случайными) биографическими обстоятельствами, как жизнь годами на одном месте или, напротив того, постоянное перемещение в пространстве. Связана она, как всякая принадлежность к типам, - единственно с внутренним устройством и с внутренней динамикой. - Годами сидючи у своего метро «Университет» (в самом имени которого, вопреки значению, отсылающему к универсальности и глобальности, к нескованности границами, слышится мне что-то прочно укореняющее), глядючи на шпиль МГУ, пришпиливающий меня к постоянству, - брежу перемещением в пространстве, самоцельным, самоценным, смысло- и жизнепорождающим перемещением, вижу его во сне, в полубредовых картинах, проносящихся перед гаснущим от усталости сознанием, просто на экранах никогда не выключающегося внутреннего кинотеатра. Оно, перемещение, - мнится, - изымает из биографических координат (вот оно, родимое, чаемое «освобождение от биографии» во плоти!), оно - живая универсальность, по крайней мере - живое стремление к ней, телесное проживание самой её возможности.

Кому-то грезится, навязывается ему в воображении любовь, слава, власть, деньги, в конце концов (что там обычно будоражит людей?). А мне – потерянность в пространстве. Ночная дорога. Самолёт (это всегда на грани жизни и смерти, всегда страшно, но тем сильнее, тем безусловнее воздействует), влетающий в рассвет. Томский аэропорт, хрустящая новизна незнакомого, необжитого, дичащегося мира, чистый, крепкий таёжный запах над ним.

Collapse )
сова и кофе

О счастии

Одно из самых ясных, самых уверенных воплощений счастья - это когда тебе завтра ("завтра", как известно, - это после того, как заснёшь и проснёшься), прямо целый Божий день, никуда не идти - и никуда не торопиться. Это прямо всем телом переживается как настоящая, большая, достающая до неба свобода. На этом фоне не страшно даже то, что дэдлайн уже вот-вот, уже утром наступающего дня (да напишу я, что нужно, к этому дэдлайну. Когда дэдлайны постоянно, на них уже перестаёшь реагировать), а потом целый день ещё готовиться, ужас сказать, к говорению в публичном месте дура, дура, зачем согласилась* (но до этого ужаса ещё больше суток).

Как, однако, мало, исчезающе мало надо человеку для спокойной полноты бытия.

*Да знаю я, зачем согласилась. Чтобы перестать наконец мучиться от таких ситуаций, чувствовать себя в них без кожи (в пятьдесят почти лет пора бы уже, матушка, и перестать). Чтобы превратить их в рутину. Это как с самолётами. Не получается, но я упорствую.
esti bölcsesség

Аэропорты: территория страха

Перекинулись нынче с собратом-аэрофобом репликами об аэропортах, - надо записать, чтобы не пропало.

Вот что дерёт тоской и саднит жутью в аэропортах: их сияющая универсальная безликость, хирургическая отчуждённость. Будто тебе в стерильной чистоте делают операцию – экзистенциальную, знамо дело: отсекают тебя от всей твоей (греющей, защищающей) здешней жизни - и в качестве обрезка, обрубка запускают в небо навстречу неизвестному. Тут нужны чистые и острые инструменты, верный глаз, точное движение руки. Чтоб уж наверняка.

(«Интересно понять по Фуко, - говорит paslen, - как это все выросло из ритуальных игр по преодолению страха.»)

Конечно, ритуальность аэропортов велика. Но, по моему чувству, все эти ритуалы скорее вводят человека (хм, особенно если он – я) в чувство страха, в его пространство. Пока ты дома, страх умозрителен, а когда вступаешь на территорию аэропорта и начинаешь делать там обязательные вещи в заданном порядке, - страх делается конкретной, чувственной реальностью. Поднимаешься по его ступеням.

Собственно, как только входишь - сразу понимается, что всё, путь назад отрезан. Дальше ты проходишь всё новые и новые степени посвящения в полёт, в (страшное) таинство полёта (регистрация... таможенный досмотр... сдача багажа...). С тебя снимают всё новые и новые оболочки защищённости - пока наконец ты не отправляешься в самолёт голой дрожащей сущностью. Очень похоже, по моему паникёрскому разумению, на то, что делают с человеком в больнице перед операцией - когда ты шаг за шагом всё ближе к ситуации, в которой ничего уже не сможешь сделать, над тобой начнут властвовать другие силы.

Это безусловно сильный экзистенциальный опыт. По крайней мере, до сих пор мне его рутинизировать не удалось, и не знаю, возможно ли (хотя да, мы работаем над этим. Вот пишу и думаю – а надо ли вообще рутинизировать, - сохранять чувство опасности живым и острым будет, кажется, как-то ближе к правде. Рутинизация всегда – некоторое ослепление.). Но, как мне по сию минуту кажется, это - путь не столько преодоления страха, сколько смирения.
Praha

Карта непройденного: Прага Третья

Третья – в смысле (собирающегося вскоре быть – если всё будет хорошо – всего через неделю; маленькую, стремительно съёживающуюся неделю) третьего моего приезда в неё после долгого, восемнадцатилетнего, 1991-2009 – в целую жизнь, на самом деле и не в одну - перерыва. Первые два возвращения были в 2009-м и 2011-м. Новое, прерывистое, освоение и принятие позднего детства: это освоение и принятие, и новое знакомство с Прагой, городом начала, всё ещё длятся. (И накладываются они, кроме всего прочего, - на освоение и принятие собственного нового возраста, который, честно сказать, пока вообще никак в голове не укладывается. Ну как мне может быть сорок восемь? Ну смешно же!)

И всякий раз, возвращаясь туда, попадаешь в чуть-чуть новую экзистенциальную эпоху и собственной, и тамошней жизни. В новое состояние существования, - в котором все мы, каждый в нашей маленькой человеческой общности («семья – вынужденная общность», - говорила я в том самом отрочестве, в котором туда попала), ещё чуть ближе к своей большой осени, за которой не будет весны, ещё чуть жёстче чувствуем на себе её воздух и ветер.

В этот раз – и это при том, что отношения мои с ней, очные-заочные, длятся уже эпический срок: тридцать лет и три года – я впервые отправлюсь туда на самолёте (всегда боялась; теперь бодаюсь со страхами – в наивной надежде на то, что можно стать сильнее их или хотя бы независимее от них). Вечно найдёт человек возможность сделать что-нибудь впервые (и создать себе тем самым иллюзию молодости и начала, ага). В первый раз в своей, в нашей с нею преогромной жизни, если-всё-будет-хорошо, въеду в неё с почти неизведанной стороны – со стороны аэропорта, а не архетипической, коренной, формульной, во снах являющейся дорогой от вокзала – тёмного, как само сновидение.

Прага – это всегда о невозможности, всегда об упущенном и утраченном, всегда о далёком и недостижимом, всегда о виноватости и даже глубже, резче – о вине. Она всегда о том, чем я могла / должна была / имела шанс / не смогла / не захотела / не постаралась стать. The road not taken, даже a lot of roads not taken, если я это правильно называю. Город совести и сновидчества, въедливо-подробной чувственной памяти, не имеющей (увы?) абсолютно никакого отношения к собственно чешским (то есть – настоящим для Праги) делам и обстоятельствам. Карта непройденного.

Collapse )