Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

…ну и о происходящем :-)

Хотя я много чего должна написать и сюда и в разные другие места (все прочие – сплошь рабочего характера, впрочем, грань между работой и так называемой личной жизнью у меня уже давно стремится к полному размыванию и вот-вот уже его достигнет), - не могу всё-таки удержаться от соблазна небольшого дыбра. Я сегодня всё-таки отправилась, нагло манкировав текущими рабочими обязанностями, на презентацию книги Лидии Гинзбург «Проходящие характеры. Проза военных лет. Записки блокадного человека», поскольку Лидию Яковлевну очень люблю и ценю почти всю свою сознательную жизнь и несомненно числю среди тех, кому обязана собственным личностным устройством. Жаль, не захватила фотоаппарата – день сегодня был опять с изрядной сумасшедшинкой, и я об этом просто не подумала. А зря, там было что и кого снимать (а собирание жизни и сохранение её, быстроускользающей, в образах не перестаёт чувствоваться мне очень важным). Главное же, что сказанное там – издателями и просто людьми, имеющими отношение к литературе и рефлексии над ней – удивительным образом подтвердило мою давнюю мысль о том, что на самом деле Гинзбург – не осуществившийся (ну, не осуществившийся в полной мере и классической форме) мощнейший романист – пожалуй, толстовского или прустовского масштаба (Толстой-моралист чувствуется мне тут всё-таки ближе и родственнее: по моему чувству, её въедливо-аналитичное, требовательно-жёсткое внимание к жизни просто прямо продолжает толстовскую линию отношения к ней). = Один из выступавших (к несчастью, я прослушала, кто это был, когда называли его имя) сказал примерно вот что: эта книга, говорил он, решительно меняет наш модус восприятия прозы Гинзбург. Её «промежуточная» проза, вышедшая впервые в 80-е, читалась как нечто, во-первых, единое – «поверх разметок», «как один большой массив», а во-вторых – как нечто самоценное, тем более, что и сама Л.Я. подчёркивала собственную ценность и полноценность текстов такого рода. Ныне же вышедшая книга позволяет видеть. что на самом деле Гинзбург – прежде всего повествователь, и что прозаическое её наследие отнюдь не однородно. Вообще, сказал он, «записные книжки» как жанр Л.Я. считала «литературой для импотентов», главным своим делом считала «роман в духе Пруста» (это я его цитирую), которого она так и не написала, хотя подступы были – в частности, вошедшие в эту книгу «Рассказ о жалости и жестокости» и «День Оттера», а главной трагедией своей жизни – то, что она так и не осуществилась в этом единственно важном для себя качестве. (Я-то думала до сих пор, что для неё трагедия нереализованности состояла в том, что при большевиках с их идеологизированными гуманитарными науками у неё не было возможности заниматься филологией с той степенью свободы, с какой это было необходимо для полноценности результатов, и не было полноценной научной среды.)

Я не понимаю, честно говоря, почему Л.Я. не осуществилась в качестве романиста, что ей помешало, - ведь она же всё равно много лет писала в стол, отчего же было не писать художественную прозу? Особенно при том, что именно нереализованность в этом, а не в чём-то ещё она, оказывается, чувствовала главной трагедией своей жизни, в которой бед и трудностей и без того хватало.

Что до «промежуточной» прозы, ничто не колеблет, по крайней мере по сию минуту, в моих глазах её ценности – и не только потому, что гинзбурговская «промежуточная проза» как бы легализовала некогда в моих глазах и собственные промежуточные писания, «внежанровую литературу» (как это карманно, для себя называлось), - но и потому, что эта форма вообще чувствуется мне чрезвычайно плодотворной: традиционный роман всё-таки имеет свои ограничения, тяжеловесен и трудноповоротлив в своей неотменимой условности.
Tags: дни, интеллектуальные события, карманная литература, наставники
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 31 comments