Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Categories:

Вторая жизнь академика Лихачёва

Сочинила тут для "Знание-Силы" статью о причинах влияния на умы академика Лихачёва. Поскольку оказалось нужным её сократить примерно вполовину, полный вариант помещаю сюда.

Ольга Балла

ВТОРАЯ ЖИЗНЬ АКАДЕМИКА ЛИХАЧЁВА

На семьдесят девятом году многотрудной жизни с академиком Дмитрием Сергеевичем Лихачёвым произошла перемена, которую и не назовёшь иначе, как удивительной. Даже – если, конечно, не вдумываться - неожиданной. Причём произошла она едва ли не в одночасье.

В 1985 году, после памятного многим телевизионного вечера в Останкино с его участием, Дмитрий Сергеевич, всю жизнь бывший кабинетным учёным (хотя и с очень широким диапазоном интересов) – начинает осваивать, стремительно и успешно, новую для себя роль: наставника, проповедника, учителя жизни. Роль, столь же традиционную на Руси, сколь мало свойственную ему прежде. Публицистические, просветительские тексты Лихачёв писал и раньше, но отныне он просто резко меняет образ жизни и переходит к такой активной и многообразной общественной деятельности, какой и в молодости никогда не занимался и на какую не у всякого молодого хватило бы душевных и физических сил. Причём не оставляя учёных занятий. И так – почти до девяносто трёх лет: до самой смерти.

Теперь он отстаивает перед властями разных уровней культурные памятники, которым грозит разрушение, защищает северные реки от поворота на юг, заступается за непубликуемых авторов и пишет предисловия к их книгам, даёт интервью, пишет публицистические статьи, получает письма от множества людей, которые просят его о помощи и ждут его высказываний по насущным жизненным вопросам.

И всё это по единственному праву, на единственном основании. Только потому, что он – Лихачёв. Да, у него были и титулы, и регалии, и награды, но авторитетом и властью он обладал не как академик, не как лауреат Государственной премии, не как председатель Советского Фонда Культуры. Были и у него серьёзные научные достижения, но вряд ли так уж многие из внимавших тогда Лихачёву, в очень разной степени образованных людей смогли бы внятно перечислить, в чём именно эти достижения состоят. Он владел умами исключительно как Дмитрий Сергеевич Лихачёв. Действительно владел.

Есть, кажется, все основания говорить о настоящем культе Лихачёва в последние советские – и, пожалуй в ранние постсоветские годы. Он в самом деле был одной из ведущих культурных фигур этого времени. Один мемуарист (Д.М. Буланин) ещё при жизни Лихачёва, в статье к его девяностолетию, писал даже, что «его деятельность стала фактором, определяющим своеобразие» ни больше ни меньше как «всей русской культуры» конца ХХ века.

Скорее всего, это преувеличение. У русской культуры 1980-х-1990-х годов было множество других факторов, определявших её весьма сложное «своеобразие», и явно не Лихачёву обязана она своими основными чертами. Тем не менее масштабы деятельности и популярности Лихачёва в последние его полтора десятилетия заставляют признать, что в этой популярности, в этих масштабах было что-то очень симптоматичное для русской культуры: и позднесоветской, и вообще. Что-то чрезвычайно для неё характерное.

ЦЕННОСТИ И ЗАПРОСЫ

Право учить других за ним признали легко – ему попросту предложили это право, и он взял его с согласием. То был и его собственный выбор; ожидания аудитории были и его собственными ожиданиями. Считая себя русским интеллигентом, он воспринимал подобную деятельность как свой долг. И старался этому долгу соответствовать на всех мыслимых уровнях, включая (очень важный!) «стилистический» - уровень внешнего поведения.

Кстати, в воспоминаниях и отзывах о Лихачёве не раз подчёркивалось, что он «ничему не учит»: не выбирает-де учительского тона, - напротив того, словно беседует со слушателями, обращаясь к ним как будто на равных. Будто бы – к каждому лично. Не как к поучаемым, а как к собеседникам. Это-то и подкупало. Это-то самый верный учительский тон и есть: тем охотнее слушают, тем с меньшим сопротивлением усваивают. От разговора «сверху» хочется защищаться. От Лихачёва защищаться не хотелось.

В последние советские годы, а особенно в те, что вошли в историю под именем «перестройки», был вообще очень силён запрос на «учительство». Люди – причём с очень разным уровнем образованности – чувствовали нужным, чтобы их вели, показывали им дорогу. (Именно этого, заметим, совершенно явно нет сегодня).

«Властители дум» - причём именно из интеллигентской среды – в конце 1980-х – самом начале 1990-х оказались востребованы как никогда: то, пожалуй, было золотое время интеллигенции, настолько в этом смысле отличавшееся от того, что наступило потом, к середине девяностых, что многие склонны были назвать его «последним» интеллигентским временем, а Д.С. Лихачева – «последним русским интеллигентом».

Понятно, что ни единственным, ни тем более последним он не был: достаточно вспомнить множество властителей дум тех лет от Аверинцева и Солженицына до, например, Собчака и Гавриила Попова, не говоря уж о другом академике – Сахарове, чья сила воздействия была просто несопоставима с Лихачёвской. Люди острые, парадоксальные, трудные, неожиданные… назвать таким Дмитрия Сергеевича, честно говоря, язык не очень поворачивается.

Тем не менее титул звучал тем убедительнее, что и после 1991-го – 1993-го, когда многие герои «перестроечных» СМИ перестали (справедливо или нет – вопрос опять-таки отдельный) быть интересными и актуальными, Лихачёва всё ещё слушали, писали ему письма, ждали его заступничества и участия… И он, совсем уже старый и больной – откликался, отвечал, выступал, заступался, участвовал. Чем только верней подтверждал в глазах современников свой статус героя (культурного) и мученика.

И Сахаров, и Солженицын, между прочим, тоже ведь говорили от имени Вечного – но прочитывались они прежде всего как противники советской власти. Советская власть пала – её противники оказались как бы и не актуальными… А Лихачёв – даже когда защищал от разрушения какой-нибудь скверик - воспринимался как представитель Вечного: Культурной Традиции. А та казалась незыблемой независимо от того, какая политическая погода на дворе и какая власть в Кремле.

В Лихачёве чувствовалось что-то надёжное, что-то неотменимое временем с его политическими и прочими конъюнктурами. На уважении к нему могли сходиться – и сходились – люди в довольно разными политическими пристрастиями. Он примирял.

Специфика культурной ситуации середины 1980-х оказалась такова, что ориентация на смыслы частной жизни – на весь их спектр, от «выживания» до «самореализации» и «благосостояния» - чувствовалась отчётливо недостаточной: ещё сохранялась – действовавшая все советские годы напролёт - потребность в надличностных смыслах. С другой стороны, налицо был явный кризис в их понимании. В том, что следует считать надличностными смыслами – надёжными, достойными доверия и того, чтобы строит на них свою жизнь – общенационального согласия точно не было.

Несколько десятилетий подряд этот запрос (хорошо ли, плохо ли, у всех ли – разговор отдельный) удовлетворялся идеологическими конструкциями. К середине семидесятых официальная светская идеология слишком уж явно выдохлась. Восприимчивости к ней не было уже никакой, предлагаемые ею перспективы и ценности уже вряд ли кто принимал всерьёз, - а потребность в сколько-нибудь ясно сформулированных перспективах сохранялась. При этом время массового интереса к религии ещё не началось, - соответственно, явно высказанные религиозные идеологемы на массовом уровне ещё не работали. Вот тут-то и пригодился такой внеидеологичный, такой аполитичный академик Лихачёв, чья позиция хорошо просматривалась уже в заглавии одной из его позднесоветских книг: «Прошлое – будущему».

За вошедшей в легенду мягкой манерой поведения Дмитрия Сергеевича стояла очень жёсткая система взглядов и иерархия ценностей. Что это были за взгляды и ценности? Если назвать самое существенное, он призывал свою аудиторию обратиться к русскому культурному наследию и утверждал: восприятие этого наследия само по себе воспитывает в человеке нравственное чувство. И пробуждает в нём национальную гордость – непременную составную часть полноценного переживания мира, – да, пожалуй, и самого нравственного чувства.

Ориентиры для будущего, говорил он, способна дать память о прошлом: о национальном культурном прошлом.

Представляемая Лихачёвым «культура» на роль надличностных смыслов и общезначимых ориентиров, казалось, подходила очень хорошо. Тем более, что к 1980-м уже созрел запрос на оправдание национального прошлого. На то самое воссоединение с национальным прошлым на уровне непосредственного переживания, которое для советского образа истории, похоже, не было характерным: официальная идеология всё-таки отчётливо разделяла, если не сказать противопоставляла, до- и постреволюционное время. Вообще - на «национальные» смыслы, которые были не очень артикулированы в советской культуре. Видимо, на исходе советской эпохи стал чувствоваться недостаток таких смыслов.

Именно в контексте этого запроса и был призван в качестве наставника (в том числе и самим собой!) историк национальной литературы и культуры Лихачёв.

СТИЛИСТИЧЕСКИЕ РАЗНОГЛАСИЯ

В авторитете Лихачёва сказалось и его соловецкое прошлое, о котором стали говорить в перестройку. Те несколько лет, что он провёл на Соловках за юношескую игру в «Космическую академию наук», придавало ему в массовом восприятии статус оппозиционера и мученика и тому, что он говорил – статус выстраданного и оплаченного биографией. Да, мучеником молодой Лихачёв действительно был. Но вот был ли он оппозиционером? Ответ на этот вопрос не так прост и однозначен, как может показаться.

«Стилистические разногласия» с советской властью у Дмитрия Сергеевича явно были с самого начала. Он, осторожный, правда, никогда их не формулировал, избави Боже, как программу и вообще не подчёркивал ничем, кроме упорного выдерживания собственного – классичного, «старорежимного» поведения. Отдельный – и важный – вопрос, что в советских условиях это уже прочитывалось как хоть немного да оппозиционное.

Доверие к Лихачёву особенно питала его «старомодная» воспитанность, его сдержанно-изысканные, явно нетиповые к середине восьмидесятых, манеры, его прозрачно-правильная речь, унаследованная ещё от раннего ХХ века. Дело здесь было отнюдь не в первую очередь в том, что это «приятно выглядит». С такой стилистикой поведения Лихачёв – несмотря на то, что родился в 1906 году и пережил Октябрьскую революцию 11-летним – воспринимался как аутентичный представитель дореволюционного мира, чуть ли не как ровесник и полноправный участник «Серебряного века», который как раз тогда начинали очень идеализировать.

Вряд ли Дмитрий Сергеевич действительно был таким полноправным представителем этой культуры, как многим тогда хотелось думать – всё-таки основные годы его формирования пришлись уже на советское время. Но «несоветская» стилистика поведения Лихачёва (которой, к слову сказать, отличались не так уж многие его ровесники!) оказалась достаточной для того, чтобы в глазах позднесоветской аудитории он представлял не только себя, может быть, не в первую очередь себя – но нечто куда большее, чем собственная его личность.

«Старое» - а пуще того, дореволюционное – читай: не испорченное, не искажённое, не разрушенное революцией и десятилетиями советской власти – к концу 1980-х воспринималось уже однозначно положительно: как подлинное и качественное. То, чему учили именем «старого», воспринималось заведомо с большей готовностью. Большевики с их риторикой «будущего» (коммунистического и светлого, а других не предлагалось) успели к тому времени окончательно разочаровать аудиторию.

Лихачёв со всем своим обликом старого питерского интеллигента пришёлся как нельзя кстати: уже началась всё более явная идеализация досоветского прошлого. Будь Лихачёв моложе – хотя бы на лет на десять, не застань досоветского мира в более-менее сознательном возрасте – весьма вероятно, с такой охотой, с таким вниманием он бы уже не воспринимался.

С советской властью у него были отношения хоть и устроенные в конце концов, но сложные и не без взаимной натянутости. Одно время его даже преследовали – достаточно неявно, на уровне упорного неизбирания в академики – выдвигался много раз и был избран только в 1970-м; долгое время был невыездным – не мог поехать никуда, кроме братской Болгарии; избили в подъезде – уже совсем пожилого академика, чуть не подожгли квартиру – это тоже приписывается проискам властей. То, что он при этом не только печатался огромными тиражами, получал награды и Государственные премии, не делало Лихачёва в глазах соотечественников человеком власти: это воспринималось как законное следствие его несомненных научных заслуг, каковым в сущности и было. Государственные премии Лихачёва не мешали верить в него тем, кто не симпатизировал награждавшей его власти.

РУССКИЙ ИНТЕЛЛИГЕНТ КАК СОВОКУПНОСТЬ ОЖИДАНИЙ

Разгадка «феномена Лихачёва» и в том, что он, особенно в конце жизни совпал с определённым культурным типом, для которого в русской культуре заготовлены очень серьёзные, очень значимые ожидания. Совпал во всём, вплоть до телесных жестов, до осанки – Лихачёв ещё в молодости дал себе зарок «держать спину»: телесно воплощённое, телесно переживаемое достоинство. Лихачёв «считывался» как текст со многими смыслами, - конечно, с попутным «вчитыванием» ожидаемого.

Существуют устойчивые, вполне общепринятые внутри нашей культуры представления о признаках, которыми должен обладать человек такого типа – по которым он узнаётся. Это – тип «русского интеллигента»: сложный смысловой комплекс со сложной историей. Так вот, Лихачёв точно вписался в представления (в том числе и в свои собственные, которым он очень старался соответствовать) о том, что такое «русский интеллигент», каким он должен быть и что он должен делать.

Душевные качества в этом смысловом комплексе отчётливо доминируют над интеллектуальными. И ум, и образованность, в этой интерпретации – лишь условия для «подлинной интеллигентности», не достаточные и даже не слишком необходимые. (Вспомним дискуссии об интеллигентности в периодике 70-х, в которых считалось возможным и непротиворечивым говорить, например, об «интеллигентном крестьянине»). «Интеллигент» в такой интерпретации – это человек прежде всего с «умным сердцем» («пусть добрым будет ум у вас, а сердце добрым будет» из памятного детского стихотворения – вот часть интеллигентской «программы», хотя и не вся она), с тонкой душой, сдержанный, мягкий, вежливый - да не формально, а в силу того, что чувствует своего партнёра по общению и старается его понять. «Интеллигент» и «интеллигентность» к концу ХХ века – ко времени расцвета «учительной деятельности» Лихачева – мыслились как категории прежде всего (едва ли уже не исключительно!) этические.

Естественно, что от людей с интеллектуальными профессиями ожидалось (даже требовалось) занятие этически значимых позиций. Интеллектуальное в России последних полутора веков «срослось» с этическим очень глубоко. Оно предрасполагало, даже настойчиво подталкивало к этическому (вполне возможно, что этим русская культура действительно выделялась среди своих европейских сестёр). - Политическая ангажированность как таковая была по отношению к этому вторична и, в каком-то смысле – разновидностью позиции этической. Политиком русскому интеллигенту совершенно спокойно можно было не быть, но не занимать активной этической позиции было невозможно.

ПРОПОВЕДНИК

И при жизни Лихачёва, и позже, в воспоминаниях его не раз называли одним характерным словом: «проповедник». Это куда более точно и менее метафорично, чем, может быть, подозревали те, кто употреблял это слово - вполне в применении к Лихачёву стёршееся. По типу деятельности он был именно проповедником, - причём с неизменной (думается, осознанной) памятью об изначальной принадлежности этого слова к религиозному лексикону.

Лихачёв не ломал сложившихся представлений, не проблематизировал стереотипов. Своей широкой аудитории он сообщал отнюдь не что-то радикально- (тем более, избави Боже, скандально-) новое, а вещи, вполне принятые и освоенные научной мыслью его времени, можно даже сказать, академичные. Подлинная новизна скандальна и неудобна, для большинства уж точно. Но чего не было, того не было: проповедь академика Лихачёва укладывалась в ожидания. Она подтверждала их. Лихачёв не ставил свою паству перед непосильными ей - парадоксальными, неочевидными вопросами. Но в его задачи это и не входило. В противном случае внимание к нему – и принятие его, и понимание его - не было бы столь массовым.

Он не задавал вопросов, не заставлял их ставить: он на них отвечал. Прежде всего на «главный» с середины XIX века русский вопрос: как жить, «что делать» - который в предпоследние десятилетия века ХХ-го становился уже очень насущным. В качестве ответа на этот коренной вопрос Лихачёв предлагал очень простые вещи: любить родину, почитать созданные её народом в прошлом культурные ценности…

Он не будоражил – он успокаивал.

Задача проповедника - не столько сообщение нового, сколько укрепление своих слушателей на некоторых незыблемых основаниях, почитаемых скорее уж вечными, чем «новыми» или «старыми». Ценности, которые проповедовал Лихачёв, и он, и его слушатели действительно рассматривали как вполне вечные. Культурная программа русского интеллигента конца XIX – начала ХХ века с характерными для неё представлениями о правилах поведения, о чести, об иерархии предпочтений рассматривалась как ценностный кодекс едва ли не на все времена. Филолог Лихачёв оказывался таким образом проводником прямо в вечность – то есть тем, чем испокон веков были священники и чем в Советском Союзе конца 1980-х они быть ещё явно не могли. А потребность в вечном – чувствовалась.

Роль Лихачёва в позднесоветской и ранней постсоветской культуре была, можно сказать. терапевтической. Он ставил душу на место. Указывал людям – которые уже тогда чувствовали, что привычные опоры их жизни пошатнулись – на что они могли бы опереться. Причём предлагал он им это именно как вечное и безусловное.

КОРНИ УЧИТЕЛЬСТВА: ЛИТЕРАТОР

На пользу ему шёл и своего рода «непрофессионализм» в наставничестве и проповедничестве - и то, что профессионально он был учёным и более того – гуманитарием, литератором. По сути – писателем.

В «феномене Лихачёва» сказалось большое уважение к науке: традиционное для советского общества вообще, для позднесоветского – в частности (вспомним хотя бы безоглядную, оптимистическую веру в науку, в её возможности устройства мира в советские шестидесятые – которую в восьмидесятые многие прекрасно помнили как личное переживание). Когда перестали доверять идеологии, науке ещё верили: чувствовали, что она «честнее». Казалось едва ли не самим собою разумеющимся: учёный-профессионал (а особенно – гуманитарий, а особенно – такой старый, интеллигентный) хорошо понимает устройство дел человеческих, и его тем вернее стоит слушать, что он не идеолог.

Но на стороне Лихачёва-проповедника стояла и куда более мощная традиция.

В допетровской Руси существовал институт духовного отцовства: каждый православный должен был иметь своего духовника – личного религиозного наставника (читай: личного наставника в коренных смыслах жизни, в основах бытия). Духовник отвечал за чистоту вверенной ему души - не только догматическую, но и нравственную, что вообще-то не разделялось; должен был регулярно исповедовать подопечного, оберегать от искушений, налагать на него епитимью в случае провинностей, допускать к причастию и вообще наставлять в православной вере. Это было тем более важным, что вплоть до ХVII века на Руси не было церковной проповеди: индивидуальное наставничество духовного пастыря заменяло её. Из этого некоторые исследователи делают даже вывод, что вообще «подлинная христианизация Руси» - это «заслуга именно духовных отцов», поскольку благодаря им «христианское учение сделалось личным духовным подвигом каждого верующего». Об этом писал, в частности, Д.М. Буланин - что характерно, в той самой юбилейной статье о Лихачёве.

Пастыря и его духовных чад связывали личные, чуть ли не семейные отношения. Всё изменилось после петровских реформ, поставивших религиозную жизнь каждого подданного империи под контроль государства. В результате произошло как бы «расслоение» духовного учительства и официальной, сращенной с государством, бюрократизированной церкви – так сказать, официальной духовной жизни. Духовное – личностно напряжённое, личностно ответственное - учительство, покинув пределы церкви официальной, довольно скоро оказалось за пределами церкви вообще. В XIX веке эту роль уже взяли на себя отчётливо светские люди: писатели, публицисты, учёные – словом, «русские интеллигенты».

Вот где корни русского недоверия к официальному, «профессиональному» учительству и наставничеству – и большой восприимчивость к учительству неофициальному, как бы непрофессиональному (значит, по идее - более полному и искреннему). Проповедь, звучавшая из уст литератора или учёного – так сказать, как жанр – не только не вызывала отторжения: она ожидалась. Литератор в России ещё со времён Добролюбова и Белинского (которые, кстати, тоже, как и Лихачёв, художественных произведений не писали – так что это более адекватный ряд, чем «Гоголь-Толстой- Достоевский», в который Дмитрия Сергеевича ставили уже при жизни) – просто обязан был учить, а читатели хотели быть наставляемыми.

МЯГКИЙ ОППОЗИЦИОНЕР

Преодоление советского настоящего началось в восьмидесятые как обращение к прошлому - как активный поиск в нём образцов, ценностей – якобы забытых и нуждающихся в реактуализации. Языком обращенности к прошлому - одним из немногих дозволенных языков - выговаривалась неудовлетворённость настоящим и потребность в несколько другом будущем, нежели то, что предлагалось программами коммунистического строительства. Для тех, кому требовался «мягкий» выход из сложившейся-слежавшейся позднесоветской душевной, культурной, умственной ситуации – фигура академика Лихачёва (уже в силу своей академичности, респектабельности, противоположности всякому экстриму и всяким неожиданностям) была самой подходящей.

Лихачёв выполнил уникальную миссию «мягкого» оппозиционера: для тех, кто, не будучи расположен ни к бунту, ни к радикализму, но ту или иную степень недовольства позднесоветской жизнью тем не менее чувствовал.

В каком-то смысле «мягкий» оппозиционер Лихачёв в последние советские годы был посредником между народом и властью (что, собственно, вписывается в типовой набор задач русского интеллигента): его язык был одним из языков, на которых власть пыталась договориться со своим народом.

Лихачёв (православный, но никогда своей религиозности не афишировавший) занял ту нишу «светского проповедника», которую не мог занять ни, скажем, Аверинцев (чья религиозность была более явной, а для восприятия того, что он говорил, требовался всё-таки известный уровень образования и интеллектуальной сложности), ни, допустим, политически ангажированный Сахаров. Ниша Лихачёва была единственной, только ему предназначенной – и он один её и занял.
Tags: «Знание-Сила», умственные продукты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments