Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

О не(до)артикулированной религиозности

Я, на самом деле, испытываю явную потребность (скорее всего, от того, что смерть приближается) и в метафизических интуициях, и в мистическом опыте, - может быть, в так или иначе артикулированной религиозности – и там, где у меня этого нет, я, похоже, готова себе это сконструировать на ходу и едва ли не на любом материале. К чему бы?

А принять - как свою и единственную – какую-либо из исторически сложившихся форм проживания религиозности не позволяют, на самом деле, очень неприглядные вещи, из которых «недоверчивость» (я обычно её выставляю как причину перед собой и другими) – не самая ещё страшная, да и та, чувствую я, эвфемизм. Не вернее ли было бы назвать в качестве причин, к примеру, душевную лень, оберегание себя от новых обязательств, напряжений и ограничений (и так с теми, что есть, не справляюсь; да и то неизвестно - ((в случае человеческих отношений и обязательств это хоть более-менее понятно)) – ЧЕМУ так отдаёшь себя в услужение: отдашь вот так себя, а вдруг там пустышка? - э, не-е-е-ет…) Можно назвать жадностью: не дам, мол, себя чему попало, даже если оно кажется соблазнительным и убедительным, имеет за собой почтенные исторические традиции и обещает такие замечательные вещи, как, например, смысл жизни и бессмертие). Можно осторожностью (уж не трусостью ли?…). Можно косностью. Но прикидывается всё это -здравомыслием, и как ещё убедительно!…

Всё дело в том, что религия – всякая религия – это система жизни и совокупность обязательств (пожалуй, в первую очередь это) – и как раз этого я не готова принять, сопротивляюсь принять, отговариваясь «недоверчивостью». Ну типа, если уж ты христианин, ты должен хоть иногда, а лучше регулярно, ходить в церковь, исповедоваться, молиться по правилам, посты соблюдать… И вот это-то (плюс, действительно, невозможность представить себе загробную жизнь вообще и личное бессмертие в частности) и вызывает сопротивление: зачем эта игра? зачем эти условности? не верю!… И почему-то не убеждает меня та вполне очевидная вещь, что вообще многие человеческие дела – «условность», что вся культура – условность, сам язык – условность, а поди-ка, помысли хоть что-нибудь без языка и помимо культуры! То есть, условность – необходимый инструмент, с помощью которого только и можно – если можно вообще – проникнуть к Безусловному. пока мы ЗДЕСЬ. – Исторические церкви – точно такие же, неизбежные и обусловленные, языки со своей грамматикой и прочим. Не пройдя выучки языка, его дисциплины – вряд ли – сразу, с-места-в-карьер научишься думать чистыми образами, чистыми интуициями – тем более, о чём- то, выходящем далеко за пределы повседневных вещей.

Между тем, если быть совсем внимательной к собственной внутренней жизни, кое-что – и довольно многое, кстати - в ней могло бы претендовать на звание «мистического опыта» (…будь я понаивнее и подоверчивее, подумалось сразу). Вот совсем недавно было у меня переживание, которое, по аналогии с Арзамасским ужасом Толстого (свой «Арзамасский ужас» был и у меня, даже не раз) – но в противоположность ему – можно было бы назвать «Смоленской эйфорией». В ночь на первое августа мы, выехав из Белоруссии и из моего дня рождения, проезжали на поезде Смоленск: были первые минуты после четверти первого ночи, что-то около 00:20. Перед этим я, лёжа на полке, думала о неизбежности смерти, о том, что в моём свеженаступившем возрасте людям надо бы уже затем подарки на день рождения дарить, чтобы они не слишком расстраивались. Увидев Смоленск (а это был первый город, в который мы с Д. ездили вместе, и я его теперь узнавала как безусловно свой, как часть своей личной памяти и меня вообще) и выглянув в окно, я и пережила едва ли не безусловную уверенность в том, что в сущности жизни есть что-то бесконечное – причём ВСЯ её бесконечность заключена в каждой, мельчайшей её частице, в любом мгновении. Что в самой сущности жизни есть что-то, отрицающее смерть, не совместимое с нею, более того – делающее смерть невозможной.

(И вот сегодня ещё, в разговоре с sotaketh, вспомнила я очень давнее своё переживание ЗНАЧИТЕЛЬНОСТИ ЖИЗНИ, застигшее меня на Каменноостровском проспекте в Петербурге, причём всё вокруг переживалось как несомненное свидетельство этого. Состояние алкогольного опьянения исключается :-) – в обоих случаях.)

Так вот, я совсем не уверена, что вправе интерпретировать такой опыт как мистический – то есть, имеющий трансцендентный источник. (Хотя, если опять же меня послушать, так вся жизнь вообще имеет трансцендентный источник и является – пусть невнятным, неполным, но всё равно ОЧЕНЬ красноречивым, настойчивым. иной раз прямо-таки пронзительным свидетельством об этом источнике).

Сильно подозреваю, что в моём случае всё как раз по-материалистски банально: потребность в религиозности – от страха смерти, как (просто) защита от него – и от Неё. Защитные механизмы включаются. То есть, я тут нисколько не обольщаюсь, не готова всякие свои фантазии, метафоры и настроения за мистический опыт принимать. – Вот только где критерий для различения, где действительно надёжные средства для него? – или ЗДЕСЬ их нет, и ЗДЕСЬ мы обречены видеть исключительно «как в зеркале и гадательно», и верить на свой страх и риск?
Tags: «Смоленская эйфория», биографическое, жизнь и смерть, метафизические интуиции, мистический опыт, разговоры на расстоянии, религиозность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 52 comments