Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

И снова клинское

Нет, не пиво :-) (Кстати, «Клинское» пиво нам в Клину так и не попалось – но вполне допускаю, что плохо искали. В общем-то и не искали почти.) А – клинское всё, собственный дух и интонация, которые есть у этого города, которые неминуемо заводятся у всякого, сколь угодно случайного человеческого поселения и сообщества, просуществуй оно достаточно долго.

Так вот, Клин – ясный. (И ясный день, в который мы в нём случились, это только подчёркивал). Он – тонкий до ломкости, тихий, прямой, голубой. Лишённый исторической памяти во плоти, которая из-за своей воплощённости и плотности всегда бывает немного грубоватой (довоенных зданий в нём почти не осталось), он вынужден помнить свою историю совсем иначе – так, как хорошо сохранившиеся города не умеют.

Клин – это город после города. Война уничтожила его практически совершенно, и он был отстроен заново в 50-е и главным образом - в 60-е годы века, который ещё язык не поворачивается называть прошлым. Клин – это по преимуществу пятиэтажки, простейшие, похожие друг на друга, расставленные по оголённому войной пространству в геометрически-правильном порядке. (Когда в Москве разрушат все пятиэтажки, мы будем ездить сюда ностальгировать – восстанавливать в себе, заново переживать связанное с ними чувство пространства и самих себя. Я – обязательно поеду.) Дома, созданные для лёгкой, летучей жизни, которая не зацикливается на самой себе (поэтому и не занята шлифовкой своих подробностей и «даже» о красоте своей не заботится) – преходящей жизни на пути к Большому и Главному. Дома-времянки. Честное слово, ничто, по моему чувству, не учило так приоритету духовного начала, чем черновиковая архитектура советских 60-70-х, чем их небрежный быт. Меня – научили накрепко.

Между домами – широкие улицы, полные воздуха и света (советской декларируемой уверенности в завтрашнем дне, который так и не наступил. А что, подумалось, тем самым Клин уже – памятник определённого времени: советских 60-х, последнего искреннего всплеска исторического оптимизма). Город – попытка прямой речи без подтекстов (которые, конечно, с тех самых 60-х в нём давно уже завелись). В этом Клину зябковато: телом чувствуешь тщету и обречённость всяких предприятий по «началу жизни заново». Даже когда они неизбежны.

У летучего Клина есть подоснова – матрица, на которой незримо отпечатался исчезнувший город: медленный, тёмный, тесный, сложный и уютный. Он выщупывается из-под его лёгкого лика. Оттуда окликает нас низким, почти домашним голосом церковь Всех Скорбящих Радости (вообще очень домашняя по облику: не отрывающая человека от земли, но плотно – хотя и духом - устраивающая его на ней), высоким, далёким и строгим – храм Святителя Тихона (этот как раз говорит с человеком об абстракциях, требовательно, отчуждённо и негромко). Спокойным, чуть сонным – дом-музей Чайковского (уверяющий нас в том, что небесное и вязко-земное вообще не столь различны меж собой, и что можно перейти из одного в другое, не заметив). Замученным, хрипловатым до почти-утраты индивидуальности – старый вокзал. Бормочут – не разобрать-уже-что – старые кирпичные здания с полузаколоченными, полувыбитыми окнами за железной дорогой.

Клин – сновидческий город: он видит себя во сне и проткан воздушными путями. На которых в нём практически всё и происходит. Совершенно серьёзно говорю: это город для умозрений и интуиций. Его надо угадывать.

А впрочем, это хороший город: он, скуповатый, аскетичный, ничего человеку не навязывает. Он не заслоняет собой весны – её можно наблюдать там почти в чистом виде, настолько незначительны по сравнению с ней там формы культуры и цивилизации. Она разворачивается там с первобытной силой – даже северная, сдержанная. Ему вообще идёт весна. Осенью здесь, наверно, трудно.

Клин даёт дышать – широко, в размер своим улицам и площадям, и неторопливо, в лад темпам здешней жизни. Лишённый всякой архитектурной интенсивности, он лишь едва намечает самые общие рамки, в которые человек может себя вписать. Я бы сказала, в таких городах центр тяжести смещается от пространства – к самому человеку, вот буквально к каждому. Это – города интровертирующие, города для внутренней жизни, в которых она становится прямо-таки настоятельной необходимостью. Каждый тут оказывается вынужден определять, какой для него будет здешняя жизнь; «раскрашивать» и насыщать её изнутри (в отличие от старых подробных городов типа, допустим, Праги, в которых сказано избыточно много всего; которые держат, как морская перенасыщенная вода, не дают камнем уйти на дно бытия. Такие пространства предполагают другой тип ответственности). Конечно, не всякий умеет и не каждому удаётся. Но это уже отдельный вопрос.
Tags: урбанофилия, экзистенциальная география
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments