Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Categories:

Технические достижения

Урра! - непостижимым для себя образом освоила функцию по имени "lj-cut" и теперь смогу по-человечески выкладывать длинные тексты :-))) Вот хочется мне выложить и сюда тоже один очень старый (2002 года) продукт, который я отправила в сообщество "62-69" (очень меня тронуло, когда я узнала, что существует сообщество рождённых в 60-х годах!) (а, кстати, почему не включили 1960-й и 1961-й? Они разве не наши люди?) - ну, в общем, про смыслы воспоминаний о советском, как они виделись из 2002 года (тоже уже история! - ой,ей-богу, почему-то всё становится интересным сразу же, как проходит, ну буквально сразу же... Лучший способ придать событию ценность и значимость - это дать ему пройти. Как выразилась я много-много лет назад, "мы из всего делаем себе прошлое". Вот именно). Там-то меня этому - сокращению - и научили собратья по 60-м. Вот, значит, оно:

Ольга БАЛЛА
К истории советского:
заметки участника исторического процесса

МЕТАМОРФОЗЫ СМЫСЛОВ
На глазах моего поколения – рождённых в середине 60-х – «советское» меняет свои смыслы и сопутствующие им чувства уже по меньшей мере в третий раз.
Когда-то это была естественная – ведь единственная же! – среда, в которой мы все жили. По мере нашего взросления отношения с этой средой всё интенсивнее насыщались смыслами противостояния, несогласия. Отталкиваться от «советского» было своего рода признаком хорошего тона: свидетельством не просто самостоятельности мышления и чувства, но и просто условием (кстати и признаком) человеческого достоинства и внутренней зрелости. Один мой одноклассник – человек, на мой тогдашний взгляд, редкой начитанности - помнится, принципиально не читал ничего советского: исходя из тех соображений, что-де все советские писатели в той или иной степени продались неправедной власти и ничего свободного и искреннего написать в силу этого не способны. В это верилось. «Советское» было синонимом «неподлинного», «ложного», «не-вполне-свободного», нераспрямлённого… А также – тусклого, скудного, робкого: «Запад» (целиком, надо сказать, придуманный и вычитанный в книгах, что, собственно, одно и то же) потому и будоражил воображение, что казался воплощением полноты жизни. Такой витальной силы, такого «экзистенциального изобилия», какое здесь – думалось – в принципе недостижимо.
В годы «перестройки» такое чувство стало, кажется, всеобщим. «Советское» было тем, что следовало преодолеть. Преодолевали активно. Кстати, очень во многом – посредством обращения к прошлому. Публикации того, что в советские годы не печаталось, запрещалось, замалчивалось – переполнили позднесоветскую прессу и образовали целый пласт «альтернативной» реальности. Дух захватывало: можно жить иначе!... необходимо жить иначе!...
Не тогда ли, кстати, получило распространение словечко «совок»? Оно обозначало ограниченного и косного человека: он был таким исключительно в силу того, что был советским.
Крушение Союза застало нас 25-летними. Когда в новогоднюю ночь 1992-го, на фоне чёрного неба, над Кремлём оползал красный флаг – защемило сердце.
Кто бы мог тогда представить, как скоро начнёт возвращаться всё то, что казалось безвозвратно оставшимся в прошлом?
ИНДУСТРИЯ ВОСПОМИНАНИЙ
Та популярность, которой нынче пользуется всё «советское», может даже раздражать - во всяком случае, удивлять она точно может.
Разве могли мы вообразить лет 10-12 назад, с каким успехом сегодня будут идти в театрах советские пьесы, с каким сочувствием будут слушаться советские песни, как будут притягивать телезрителей советские фильмы и многочисленные передачи о советском прошлом – причём как для массового потребителя, так и для аудитории вполне интеллигентной и критически мыслящей. Спектр весьма широк: «Старый телевизор»; «Старая квартира»; «Старые песни о главном»; «Чтобы помнили»; «Большие родители»; «В поисках утраченного»; «Звёздные годы Ленфильма»… В архитектуре «лужковской» Москвы даже не самый искушённый глаз узнает цитаты из советской архитектуры.
Ушедшим летом в Музее архитектуры была выставка фотографий старого - сталинского - метро. Весной в Историческом – «Наше счастливое детство»: о жизни детей в советскую эпоху. А в прошлом году в ЦДХ – и того хлеще: выставка советского нижнего белья (!). По нескольким городам прошла, между прочим. А сколько ярких рецензий критики об этом написали!...
Похоже, складывается целая «индустрия воспоминаний» о советской эпохе, со своими традициями, типичными интонациями, оценками…
Кстати о «Старых песнях о главном». Впервые их запустили – помните? - под новый 1996 год. Со времени крушения Союза и 5-ти лет не прошло, а советское уже стало чувствоваться как «старое» и, более того, соотноситься с «главным» - то есть, надо понимать – с «вечным», «общечеловеческим», «непреходящим»… То массовое сочувствие, с которым тогда был воспринят этот проект, та лавина подражаний, которую он вызвал и продолжает вызывать (ведь ни один Новый год с тех пор не обходится без того, чтобы по разным каналам не крутили те или иные варианты «старых песен о главном») – не позволяет сомневаться, что был задет какой-то нерв массового чувства: этого ждали, этого хотели. Кстати, само название проекта моментально стало расхожим фразеологическим оборотом – тоже показательно. Люди, видимо, почувствовали, что оно достойно быть формулой - описанием некоторой устойчивой связи между вещами.
«Старое» будоражит, как ещё совсем недавно будоражило «новое». «Советское» переживается теперь как устойчивое, ясное, простое, спокойное, надёжное, безусловное, своё… Оно притягивает. Причём на уровне самых что ни на есть бытовых подробностей.
«Тот самый чай!...» - вздыхают персонажи телерекламы, прихлёбывая индийский «со слоном». Заходя в продуктовый магазин на улице академика Королёва, читаю надпись: «Колбасные изделия с забытым вкусом 60-х годов!» Призвано вызывать у потребителей положительные ассоциации и, как их следствие – влечение к продукту. Представляете вы себе такую рекламу году эдак в 1988-м, 1989-м?...
Конечно, легко возразить, что нынешняя массовая тяга к «советскому» во многом инспирируется пиаром. Что сегодняшние «властители умов» совершенно неспроста превращают «советское» в раскрученный потребительский брэнд (начиная с тех же «песен о главном» и кончая рекламой чая со слоном, микояновского комбината и сигарет «Ява»): эксплуатируя-де тоску масс по утраченной устойчивости (теперь уже неважно, реальной или придуманной!), чтобы связать чувство этой устойчивости с нынешней властью. Дать, таким образом, почувствовать, что сегодняшний порядок вещей – естественное продолжение советского (в сущности, тот же советский, только под другими именами…), а сегодняшняя власть – законная наследница советской власти. Она, эта власть, стремится сейчас срастить себя со всем советским, с чем только возможно. Вот и гимн восстановили, вот и красный флаг снова взвился над Российской (чуть не написала «Советской») Армией…
Ну кто бы спорил, что всё это в очень большой мере культивируется «сверху». Разумеется, таким образом принимаются меры по «обезвреживанию» советского, предотвращается возможность использования его как символа противостояния нынешней власти: несогласные лишаются одной из самых важных своих символических опор. Но всё это лишь потому и имеет успех (а ведь имеет!), что совпадает с массовыми ожиданиями.
Восстанавливающее исследование
Ну, ладно, реклама; ладно – политическая пропаганда. Они как-никак апеллируют к носителям стереотипов «массового» сознания. К сознанию этого типа ещё можно как-то отнести и упомянутые выставки, и даже архитектуру – тоже на массовое восприятие всё-таки рассчитана! – и поворчать что-нибудь о принципиальной некритичности восприятия такого рода. (Кажется всё-таки, что само превращение того, что ещё недавно было естеством и повседневностью, в предмет рассматривания на выставке – уже несомненное начало критического подхода к этому предмету).
А кто бы мог подумать, что то советское, в чём мы повседневно живём, станет однажды предметом академических исследований? У «индустрии воспоминаний» есть и исключительно интеллектуальный, самый что ни на есть «высоколобый» пласт; более того, он растёт на глазах.
Несомненно, к самым интересным книгам последнего года-двух принадлежат, например: исследование жизни советских коммуналок Ильи Утехина («Очерки коммунального быта»); толстенное издание «Академического проекта» - «Соцреалистический канон» и его продолжение, «Советское богатство» - сборники исследований самых разных областей советской культуры: литературы, живописи, архитектуры, музыки, кинематографа, массового сознания… Ещё была издана, года 3 назад, хорошая книжка «Русская интеллигенция: история и судьба». Там много об интеллигентах советского времени как о культурном явлении. Это я ещё наугад беру – то, что под рукой оказалось.
Превращая советское в предмет исследования, интеллектуалы на свой лад извлекают его из небытия – и конструируют его заново, как, собственно, всякое исследование поступает со своим предметом.
Уже давно существует в качестве устойчивого словосочетания выражение «советская цивилизация». Примечательно, что книги с таким названием принадлежат двум столь различным по всему своему духу авторам, как А.Д. Синявский и С.Г. Кара-Мурза. Видимо, термин оформился как способ видения, независимый от того, какие позиции склонен занимать тот, кто его употребляет – и, соответственно, от того, какими смыслами наполняется это терминологическое «вместилище». Кстати, рубрики с тем же самым названием, явно независимо друг от друга, появились по меньшей мере в двух журналах: в «Знание - Силе» и в «Знамени».
Чем же предстаёт советский мир теперешним исследовательским взглядам? А предстаёт он, при всём многообразии существующих подходов – во-первых, как законченное, состоявшееся культурное целое со своими особенностями, настолько характерными, что есть все основания выделять его в особую культурную и цивилизационную единицу. А во-вторых, единица эта – раз уж названа цивилизацией – чувствуется сопоставимой по значимости, по индивидуальности с другими цивилизациями. Античной, например, византийской, китайской… «Советское», значит – особое, физиогномически-характерное устройство жизни на всех решительно уровнях.
ЧУЖОЙ ЯЗЫК
То, что отталкивание от советской культуры уже давно сменилось нарастающим вниманием к ней – вызвано, думается, не одной только «ностальгией». (У меня вообще такое чувство, что слово «ностальгия», в своём исходном значении не означающее ничего другого, кроме тоски по (географически понятой) родине – укрепилось в своём дополнительном, ставшим уже устойчивым, значении: тоски по прошлому - именно в связи с переменой отношения к прошлому советскому. Я ещё помню, как сторонники чистоты языка негодовали в печати, говоря, что называть «ностальгией» тоску по прошлому - неграмотно. Но что же поделаешь, раз тоска именно по нему стала всё чаще и чаще так называться, когда огромное количество людей, никуда не переезжая, оказалось совсем в другой стране?... Язык верно почувствовал, что история заменила собой географию).
«Советское» - как некогда «западное» для тех, кто жил на закате советского мира – становится иносказанием множества смыслов. Знаком, тайным или явным, противостояния современности, спора с ней, несогласия с ней… То, что ещё на нашей памяти было рутинной повседневностью, предметом насмешек, источником раздражения и досады – вдруг стало чуть ли не птичьим языком для избранных (другое дело, что сообщество «избранных» включает в себя по существу всех обитателей постсоветского пространства), неисчерпаемой кладовой намёков: на иные возможности бытия.
Критик Н. Иванова, помнится, ещё лет 5 назад обозвала эту своеобразную реальность хлёстким словечком «ностальящее». Продукты ностальгирования по советской реальности не устают вызывать раздражение у интеллектуалов: суррогат, бутафория, имитация…
Да, бутафория; разумеется, суррогат; нет сомнений, что и «вспоминается»-то не столько то, что было, сколько то, что хочется видеть в прошлом. Думается, однако, что вся эта «бутафория» - только первый этап будущего освоения советского культурного мира. Более того – этап необходимый. Без домысливания не захочешь понять, потому что – не заинтересуешься.
Имитация имитации рознь. Постмодернистские реминисценции «советского» - тоже ведь имитации своего рода. Но вот издевательства над ним типа сорокинских сегодня, честно говоря, уже кажутся глубокой архаикой. Не имея ни малейшей склонности к литературе такого рода, я, однако, совсем даже не исключаю того, что в своё время всё это было необходимо для того, чтобы вытолкнуть нас из объятий советского времени, из его дремотной, стоячей вечности, из его искусственного мира. Но теперь уже давно другие задачи.
Мы думаем, что «вспоминаем» советское. На самом деле мы сейчас осваиваем его заново, как чужой язык. А он, как и положено чужому языку, воплощает смыслы, не вполне сопоставимые с нашими собственными. Отсюда и «бутафорская» имитация - как способ его освоения: ведь и чужую речь мы сперва имитируем, старательно копируем, коверкая собственный язык; ведь и в отношениях с чужой речью – пока она не стала своей – не избежать фальши, неестественности, искажений… «бутафории».
Чтобы понять советское время, надо было сделать его прошлым.
Человек устроен так, что ему всегда нужен «противовес» настоящему. Он никогда не сведётся к настоящему целиком. Как бы настоящее его ни захватывало – а может быть, именно тогда, когда оно претендует захватить его целиком! – человеку всегда нужно «что-то ещё». Утраченное, несбывшееся, недостижимое.
Советский мир стал приобретать своё - может быть, настоящее! - значение, начал открываться, осмысливаться заново, когда сделался утраченным, несбывшимся, недостижимым.
Настоящая родина всегда – утраченная родина. Не так ли мы опознаём соплеменников за границей, не так ли тянемся к ним, кажущимся «своими» и «родными» лишь потому, что они говорят на одном с нами языке и разделяют общую с нами систему условностей?... А встреться мы с теми же самыми людьми в отечестве –заинтересовали бы мы с ними друг друга?… На первый план, даже, пожалуй, неизбежно, вышло бы другое: расхождения, несовпадения… А общее – как основа всего, подразумеваемое условие - не замечалось бы: разве замечаешь воздух, которым дышишь?
Мы все стали братьями по утраченному миру, выходцами с затонувшей Атлантиды, и опознаём друг друга по тайным знакам.
Чем агрессивнее реальность (а наша с вами реальность, как нетрудно заметить, изрядно агрессивна!), тем сильнее человеку нужны противовесы к ней. Настоящее вообще, кажется, дано для того, чтобы от него отталкиваться. Собственно, не благодаря ли этому и возможно всякое движение? Пока оно настоящее – его необходимо преодолевать, менять, спорить с ним… Лишь став прошлым, оно обретёт непреходящую ценность.
Утратив родину (неважно, что именно под ней понимать: страну, город, дом, историческое состояние, человеческую общность…) – мы начинаем видеть её извне – и в такой цельности (и ценности), каких она никогда не имела, будучи настоящим. Утраченное не подлежит разрушению. Прошлое не проходит. Освобождённое от власти времени, оно отходит под власть вечности. Оно само становится вечностью: некогда зыбкое, уязвимое, хрупкое, оно становится воплощением незыблемых законов, несомненных связей; безусловностей, от которых отсчитываются все условности.
Может быть, канувший в прошлое советский мир ожидает судьба, подобная той, что досталась в европейской культуре греко-римской античности. Гуманисты в своё время принялись – со всей возможной тщательностью, с величайшим прилежанием и благоговением – «возрождать» её, восстанавливать, как они сами думали – как можно вернее копировать… А пришли в итоге к результатам, смыслам, формам – весьма далёких по существу от всего античного. Причём они были такими уже в момент своего возникновения, хотя ясно это стало не сразу.
Так и нам ещё предстоит бесконечно открывать «советское». Разумеется, посредством того, что - домысливать, придумывать его… Став прошлым, оно обречено на то, чтобы быть источником всё новых и новых материалов для выращивания будущего.
Tags: достижения, из архива, история, советское, техническое, умственные продукты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 5 comments