Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Опрокидыватель столов

Поскольку мне самым непреодолимым образом не спится, отправилась перечитывать старые-старые записи: занятие, щедрое, как известно, на разного рода неожиданности. Наткнулась там на весьма колоритный пассаж о своём самочувствии в архиве музея Л.Н. Толстого, который и предлагаю вниманию заинтересованной публики. Орфография и пунктуация подлинника с педантизмом архивиста сохраняются.

(alexbukinist оценит: он помнит эти времена).

"20.01.92.
То, чем приходится заниматься в архиве, не мыслится и не ощущается мне принадлежащим к сути вещей.

Я не ощущаю там корневого дружелюбия вещей ко мне - и моей к ним: наше отношение друг к другу очень поверхностное. Трёмся друг о друга сухими, жёлто-коричневыми, сшелушивающимися шкурками.

Т.е. не к сути даже моей личности, а именно к сути вещей, хотя эти вещи, безусловно, соотносятся.

По 8 часов в день заниматься тем, что не имеет никакого отношения к сути вещей – а как maximum, только к их шелушащейся шкурке. Архив подхватывает сшелушившиеся, ороговевшие чешуйки вещей и сберегает их: сильно-сильно-сильно то есть, до полной остановки, замедляет их внутреннее время. Короба вы мои, короба. – Там ничего никогда не двигается. Архивисты-музейщики: специалисты по остановке времени. Всё делаемое там увязает в застывшем бездонном массиве остановленного времени. Время стерегут, чтобы оно не убежало.

Именно поэтому мы можем там беспрепятственно, бестрепетно взять в руки любую летучую бумажку, скажем, начала века, предназначенную когда-то для очень однодневного существования: время не обжигает нам пальцы, не разъедает их, п.ч. оно там укрощено, усыплено, его опоили чем-то, надели ему маску с хлороформом. Оно обеззубело и медленно ворочает вялыми челюстями. Оно кастрировано и ничего не порождает. Архив – если не кладбище, то в лучшем случае камера глубокого замораживания, с телами в глубоком анабиозе. Холодильник времени. – Причём они не для того хранятся, чтобы жить: напротив, они не должны оживать, к тому и все старания. Это было бы слишком разрушительно. Архив бы – вдребезги!

Архивные документы – струльдбруги, лишённые возможности умереть естественной смертью и дотягивающие свой отвратительно-бесконечный, старчески-дряблый век. Бесплодная старческая слюна. Архив – старческое занятие. Кто переступает его порог, лишается возраста. Это как бы плата за вход. Отбирают. Он платит ещё и замедлением внутреннего времени. – заплатил – получай доступ к чужим замороженным, бесконечно замедленным жизням. У, труположество!…

Эдак можно договориться и до того, что архивное занятие – разновидность патологии.

Карточки – арканы на вещи, описи – большие сети, которыми их ловят. Хочу в дикий лес, где хищные, страшные и страстные, горячие, пахучие-вонючие вещи гуляют сами по себе!

Архив – нейтрализация разрушительного потенциала вещей. Из них детонатор вынут. Их часовой механизм бессильно тикает, если тикает вообще.

А ведь каждая вещь – это бомба под мир. Каждая вещь сама по себе страшна и разрушительна – поэтому их и уговаривают различными способами. Смиряют. – Архив – иезуистически-казуистический, один из самых изощрённо-обманно-лицемерных способов такого уговора.

Не хочу убивать жизни: ни чужой (вещей), ни своей. Летите, милые!… Хочу эдакой гумилёвщины в диком лесу вещей, авантюризма и взаимного нахрапа в неупорядоченных отношениях с ними. Хочу принципиальной нерегламентируемости. (Архив, музей: апофеоз регламентированности. Причёсанность вещей, привыкших быть лохматыми.) Музей и бунт – две вещи несовместные, противоречащие друг другу, исключающие друг друга. – Хочу бунт, не хочу музея!!

Я обучилась (обучалась, во всяком случае) в музее усмирённости вещей, подчинённости их мере – сведённости их под крышу общей меры.

Внутренний привкус вещей оскудел. Внешняя шкурка осталась. – Именно безмерность (жизнь!) питает внутренний вкус вещей. – Хочу безмерности: живой опасности от неприрученных, некарманных вещей – и пусть они сами идут ко мне в руки - или бросаются, если захотят!

Музей – и моё собственное внутреннее оскудение, усмирение. Хватит! Я не смирный человек по природе и не хочу им быть. Хочу быть опрокидывателем столов: позвольте самой выбирать, каких. Я не консерватор вещей, не ветеринар, проводящий операции по их стерилизации. Я дикая вещь среди диких вещей: в дикости – полнота.
"
Tags: documenta humana, антропология вещи, биографическое, дневник-1992, молодость, работа и я
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments