Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Самопрояснение: ещё один шаг

На сей раз - вопросы от bembi45.

Первые два вопроса мы объединим для удобства отвечания: (1) Какой период своей жизни (возрастной) Вы могли бы назвать наиболее бездарно проведенным? и (2) Что бы Вы хотели изменить в своем поведении в том периоде?

Слава Богу, тотально бездарных периодов в моей жизни, кажется, всё-таки не было. Были периоды, казавшиеся такими, однако по прошествии некоторого времени оказывалось, иной раз неожиданно, что они дали очень много. Но вот что точно было – это нехватка в разных жизненных периодах (практически в каждом, - за исключением, может быть, того, что начался осенью 2003 года) той или иной «стержневой» деятельности / умения / чувства, сущностно необходимой для жизненной полноты и, пожалуй, человеческой полноценности. В моей жизни бывали в этом смысле большие пустоты, которых не отменяла никакая интенсивность их окраин, бывавшая и очень высокой.

В раннем и вообще дошкольном детстве мне отчётливо не хватало для полноты развития – обилия впечатлений и, самое, пожалуй, главное, - общения с ровесниками (незаложенность «базовых» навыков тогда – сказывается до сих пор). Всю жизнь преодолеваю. Если бы я могла что-то изменить, я бы устроила так, чтобы тем ребёнком, которым тогда была я, больше занимались молодые родители (и чаще водили бы и возили с собой куда-нибудь – а они ведь у меня были совсем-совсем молодые, возраст нас скорее сближал бы, думаю, а не разделял – мы могли бы расти вместе), а не тревожные пожилые бабушки, которые меня и выращивали.

Мне казалось бездарно пропадающим время, проведённое в музыкальной школе и за теми занятиями, что были с нею связаны. Я настолько этого всего не любила, что во мне не осталось даже памяти о музыке (осталось множество побочных памятей: лица, имена, запахи, собственные чувства [страх сцены на экзаменах – никогда не забыть, один из самых огромных страхов моего детства; тоска по улице, на которую я смотрела в окно музыкального класса] – но я совершенно не помню музыки. На её месте Большая Тишина. (Кроме пения в хоре: это я очень любила – само чувство звука в горле.) Будь у меня возможность что-то изменить, я бы отправила тогдашнюю себя в художественную студию: мне очень хотелось научиться хорошо рисовать, но матушка почему-то считала, что музыка нужнее. Собственно, ведь можно было бы и совместить, коли уж на то пошло, но моим взрослым такая мысль почему-то не пришла в голову.

Вполне бездарным чувствовалось время – долгие летние месяцы, - проводимое на даче. Совершенно стоячее, засасывающее время, как болотная вода. Я спасалась чтением; но мне очень не хватало, опять же, как в самом начале жизни, таких образующих личность пластов опыта, как впечатления (бабушки никуда не пускали одну, а сами не очень-то ходили – не говоря уже о том, что никуда и не ездили) и значительное общение (с дачными ровесниками что-то ничего серьёзного, захватывающего у меня не складывалось – вся «референтная группа» была в Москве, дачное общение было в основном вынужденным и случайным; матушка приезжала раз в неделю.) По большому счёту, я бы оставляла себя тогдашнюю в Москве: московская жизнь переживалась как априори более содержательная. И уж конечно, куда-нибудь возила бы. (В этом смысле пионерские лагеря дали гораздо больше – хотя коллективизма и обязательности я никогда не любила, но и впечатления, и значимое общение там безусловно были. Сейчас вспоминаю с благодарностью. В этом было много настоящего.)

Период с 12-ти до 15-ти лет вполне достоин названия довольно бездарного в отношении чтения: в эти годы (ох какие решающие для роста личности и её ума!!) я поглотила неистовое, невообразимое, недопустимое количество «научной» (другой тогда и не бывало) фантастики (и написала Бог знает сколько – её же). Я читала практически только её – с единственным, и превесьма причудливым, исключением: с 1978 года я читала ещё и любой текст, который, как мне казалось, имел отношение к философии (мне хотелось быть философом!). Из-за этой страсти (а страсть возбуждал тот простой факт, что, оказывается, о несуществующем и невозможном можно писать как о существующем и возможном!) я очень недочитала в те годы настоящей, серьёзной, выращивающей литературы. (Ещё одно исключение составляют бесконечные собрания сочинений классиков, в большинстве почему-то французских: Бальзак, Золя, Роже Мартен дю Гар… - которые я подряд читала летом в библиотеке дачного посёлка.) И в результате при том, что литература – практически единственное искусство, к которому я по-настоящему восприимчива – в знании художественной литературы у меня огромные пустоты. Они ещё усугубились десятилетием с 1983 по 1993 год, когда я почти не читала художественного (читала в основном всякие теоретизирования) – правда, то немногое, что читала, оказывало исключительно сильное, до бреда и снов наяву, впечатление и ложилось прямо сразу куда-то в основу личности, где по сию пору и пребывает). Словом, в это время я бы решительно сориентировала себя на чтение серьёзного и настоящего.

Убийственно-бездарно проводимыми чувствовались первые пражские месяцы. Когда в конце мая 1981 года меня туда привезли, я немедленно заболела, потом болезнь оказалась астмой и заняла всё лето; стоило мне пойти в школу, я заболела снова - и болела, с небольшими перерывами, до самого Нового года. Эти месяцы казались мне совершенно вырванными из жизни: надо было торчать в чужой для меня, равнодушной ко мне квартире – и не было возможности общаться, иначе как письменно, с московскими друзьями (и бабушками, которые, при всём свойственном им гиперконтроле надо мной, всегда меня любили и всегда мне радовались). Жизнь казалась эмоционально обеднённой до последнего предела. Я страшно тосковала по оставленной в Москве полной, «настоящей» жизни и всё время писала длиннющие письма в Москву, преследуемая чувством, что жизнь кончена, а что делать дальше, совершенно непонятно. Но в конечном итоге этот этап жизни обернулся не таким уж бездарным: во-первых, я – всё время слушая чешское радио, смотря чешское телевидение и читая чешские газеты матушкиного мужа– выучила чешский язык, так, что выйдя из своего долгого заточения, с изумлением обнаружила, что могу общаться. Кроме того, именно тогда я начала в большом количестве читать серьёзную литературу – у нашей соседки-чешки, преподававшей русский, была большая русская библиотека со всей приличествующей классикой. Тогда стал по-настоящему читаться и Достоевский, и Толстой, и весь русский XIX век, до тех пор не существовавший для меня иначе как в виде обязательной школьной программы. Но я была уверена, что не живу, а вынужденно и мучительно воздерживаюсь от жизни. = Что изменить в себе тогдашней? Право, не знаю … (вся бездарность проистекала в основном от внешних обстоятельств: даже и пойти куда-то было почти невозможно, разве что к врачу). Я даже не решусь сказать, что не надо было меня увозить, потому что те немногие месяцы, которые я успела прожить в Праге более-менее здоровой – дали невероятно много в целом ряде отношений. У меня появился первый навык восприятия чужого, давший основу всем последующим навыкам. А самое удивительное – я, когда вернулась, начала видеть Москву и Россию вообще. До Праги я воспринимала её как незначащий, по существу, фон. Вернувшись, я стала её открывать – открывала жадно и открываю по сей день. Я никогда не забуду того первого изумления, с которым, в первые дни по возвращении, увидела с младенчества знакомый мне Ленинский проспект: с внутренних глаз будто упала толстая мутная плёнка – я видела его как в первый раз и необыкновенно остро.

Потом был странный период, наступивший после первой и несчастной любви (которую я много лет подряд называла мысленно не иначе, как Катастрофой. Ещё я говорила: «Меня выжгло, как напалмом»). Из меня была выбита некоторая полнота восприятия – много-много лет, какой бы интенсивной, интересной, насыщенной ни оказывалась моя жизнь (а она оказывалась такой!) – я постоянно чувствовала в глубине себя некую пустоту, некое болезненное дребезжание разлада – и мучительную, упорную невозможность «донырнуть» в своём чувстве жизни до глубины её. Вполне прошло это только через десять лет после Катастрофы: к 1993 году. (А это – самые, казалось бы, эмоционально плодотворные, эмоционально богатые годы жизни: с 18-ти до 28-ми лет!) Я очень надолго (думала – навсегда) потеряла способность любить. «Мальчиков» у меня в молодости не было, не говоря уже о серьёзных и значительных отношениях. Были люди, которые мне вполне безответно нравились, но не более того. Был даже человек, который меня почему-то любил – или ему, может быть, так казалось, - но меня мучительно удивлял сам факт того, что ко мне можно так относиться; этот факт был мне очень труден (давал чувство невыполняемой и нежелательной ответственности за чужую душу); я не могла ему сказать ничего, кроме «нет», и очень долго чувствовала себя виноватой. Кстати, вчера, 13-го октября, ему исполнилось 44 года (а тогда нам было – 19-20 и 21-22 соответственно). Я каждый год в этот день (ну и не только в этот!) вспоминаю его с тех пор - но ничего, кроме «нет», я действительно не могла ему тогда сказать. Вообще будапештский период, очень насыщенный во многих-многих смыслах, ухитрился пройти у меня без близких отношений – даже дружеских. У меня были собеседники, и очень важные, и очень интересные, и долгие разговоры с ними - но не случилось ни единой из тех огромных, безусловных, взахлёб, доверительных и (почти?) родственных дружб, которые всегда были только в Москве. Всю молодость я просидела в библиотеках. Иначе, как бездарностью, я это назвать не могу. В некоторых очень существенных смыслах молодости не было (она началась позже, но это другой вопрос). «Юность я промотал у судьбы на задворках». = Что стоило бы в этом изменить? – Скорее уж не поведение, а тот пласт чувств, из которого следует всякое поведение. Но, честное слово, я не знаю, что можно было бы сделать тогда, чтобы он стал другим. Я честно общалась со своими собратьями по университету, ходила с ними в походы, пускалась даже кое-в-какие авантюры (однажды взяла да уехала в другой город – под Будапештом – с двумя ребятами, с которыми познакомилась в автобусе по пути в университет: вместо лекций отправилась с ними общаться. До сих пор их помню. Шани и Йожи. Этот последний даже отчётливо мне засимпатизировал, записал мой телефон, хотел со мной общаться. Я сказала ему очередное «нет» с радостным чувством, что освободилась.). Но ни-че-го-шеньки во мне не отзывалось на некотором глубоком и существенном уровне. Кроме того, после 1983 года я почти перестала читать художественную литературу (с редкими, но крайне меткими исключениями; среди которых оказался открытый мною тогда – ещё до здешней моды на него - с лёгкой руки одного университетского преподавателя русский «Серебряный век»: венгры издали толстую синюю хрестоматию литературы этой эпохи – на русском, в ней я впервые прочитала многое, в частности, совершенно поразившего меня тогда Розанова).

Как бездарные в некотором отношении можно определить и несколько московских лет по моём возвращении: моё формально-профессиональное самоопределение было мне в те годы совершенно неясным, и это очень меня мучило: я тогда была уверена, что это в жизни самое-самое главное (в тогдашнем своём максимализме я писала: «Человек, не делающий СВОЕГО дела, не имеет права называть себя “я”!») Помню, как поразило меня первое место работы в библиотеке: было дико, что за такую ерунду, как выдавание книг и расстановка их по полкам, мне ещё и деньги платят. Всё, чем мне случалось заниматься, чувствовалось мне – по отношению ко мне – случайным (совершенно независимо от того, что, например, музей Толстого я вспоминаю с огромной и сильной благодарностью). К внутреннему дребезжанию от неспособности глубоко и полно чувствовать добавилось дребезжание ещё и от этого. = Скажу по совести, что вполне это прошло – вы не поверите – на моём 39-м году, когда я оказалась в «Знание-Силе» (правда, к тому времени профессиональная самореализация уже перестала казаться до исключительности главной). Но начало проходить и раньше, как только я начала иметь какое-то отношение к журналистике (а первые шаги в этом отношении были сделаны в 1996 году). Только тут я поняла, что напала наконец на нечто действительно своё. = Что можно было бы в этом изменить? Возвращаясь в себя тогдашнюю, со всем набором своих тогдашних свойств, скажу честно: не знаю. Формальный повод начать писать что-то, выходящее за рамки писания в собственной тетрадке, появился у меня, по существу, случайно.

В поисках общезначимого и общеполезного занятия я в 1993 году оказалась в судебно-почерковедческой лаборатории. Явная значимость и польза, наконец-то, занятия, не избавляла меня, однако, от чувства, что жизнь как таковая проходит намертво впустую, - поскольку по восемь часов в день приходится работать с совершенно «несмысловым материалом», как я это тогда называла. Да ещё все эти восемь часов сидеть, никуда не выходя, и совершенно не видя мира. Именно тогда – в ответ на отчаянную смысловую бедность своих дней – я бросилась жадно читать художественную литературу и вообще старалась всячески интенсифицировать «окраины» своей жизни: вечера, выходные. Именно тогда я полюбила ходить на выставки и пожирать глазами картины просто как факт чувственной жизни, не как художественное, но как экзистенциальное явление. (Не говоря уж о том, что работа эксперта очень меня дисциплинировала, задала жизни чёткий и плотный ритм, в котором всегда чувствовалась потребность, но который с моей разболтанностью никогда не достигался). Так что в своём поведении тех лет я бы как раз ничего не меняла: тогда я сделала всё так, как сделала бы и сейчас.

Мне часто казалось бездарным время, проводимое на телевидении в качестве редактора программы «Цивилизация». Помимо того, что снова начался разболтанный образ жизни, - мне ещё упорно казалось, что это занятие не даёт мне никакого профессионального прироста (очень хотелось писать свои тексты, но там это было возможно только в виде сценариев, которые потом правились бесконечным количеством людей и в итоге оказывались лишь в очень малой степени моими). Мне казалось, что я топчусь на месте, если вовсе не деградирую, а в моём тогдашнем возрасте (с 35 лет до 38-го года) это представлялось мне вполне безнадёжным, а жизнь - загубленной (несмотря на то, что на ТВ было очень интересно, и это с благодарностью и не без ностальгии вспоминается до сих пор). Кроме того, мучительно и зло не ладилась личная жизнь, и я была уверена, что это-то уж точно совсем безнадёжно. = Что было делать? Удирать с ТВ! Я и удрала… а с осени 2003 года началась совсем другая история, в которой бездарности – в любых её проявлениях – места не оказалось совершенно.

3) Про какой фильм Вы могли бы сказать с большей вероятностью: «это про меня»?

Я человек не очень «насмотренный» (даже – существенно меньше, чем следовало бы), поэтому такой фильм мне что-то не приходит на ум. Но вот мудрые сторонние наблюдатели в разное время обнаруживали во мне сходство с теми или иными киногероями. Винни-Пухом (думается, скорее как мультперсонажем, чем как героем книжки) я оказывалась с удручающей степенью неизменности в разных контекстах моего детства и даже после него (хотя сама себя, исходя из внутреннего чувства, отождествила бы уж скорее с Иа-Иа :-))) Высказывались также суждения о моём сходстве с Ёжиком-в-Тумане (принимаю!). А ещё один весьма понимающий наблюдатель обращал внимание на моё сходство с персонажем «Покровских ворот» Львом Хоботовым :-)) – и, я подозреваю, таки был близок к истине!

4) Как Вы считаете - для близости двух личностей обязательно ли полное понимание ими жизненных позиций друг друга?

Думаю, это совсем не обязательно – тем более, что человек и собственную позицию не всегда может прояснить. Но вот что точно необходимо, это, думается, желание и старание понять, в чём и почему состоит позиция другого, а ещё того главнее, пожалуй, - принять – если уж мы человека принимаем – то, что для нас в силу чего-то остаётся непонятным. Понимание – вещь динамическая, ему вообще-то всегда стоило бы вырабатываться снова и снова – если оно не хочет закоснеть в стереотипах :-)

5) У Вас есть дети?

К сожалению, нет, и если что есть в моей жизни бездарного, то их отсутствие – в самых первых рядах, если не просто – первое. Мне чувствуется, что для жизненной полноты и человеческой полноценности – о нет, вовсе не каждому, но мне этого точно не хватает.
Tags: биографическое, межчеловеческое, молодость, памяти детства, флэшмобы, флэшмобы-пятивопросники, юность
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 4 comments