Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Кое-что о маргиналах (к разговору с in_si)

Ольга Балла
ЖИВУЩИЕ НА КРАЮ

«Маргиналии - (сер. XIX в.) пометки, примечания на полях книги или рукописи; полиграфические заголовки, вынесенные на поля книги, журнала и т.п.
- научнолат. marginalia (мн. ч.) - маргиналии, от позднелат. marginalis - крайний, находящийся на краю, от margo, род. п. marginis – край, граница.»
« Маргинальный - крайний, пограничный, находящийся на границе двух сред, принадлежащий одновременно различным социальным группам, системам, культурам, не интегрированный в них полностью ни в одну из них,
испытывающий влияние их противоречащих друг другу норм, ценностей; (псих.) находящийся на грани сознания.»
«Маргинал - (кон. XX в.) человек, находящийся вне общества по социально-политическим, экономическим, морально-этическим или каким-л. др. мотивам.
- от англ. marginal - маргинальный, находящийся на краю чего-л., предельный.»


ОТ ЧУЖАКА К МАРГИНАЛУ

«Маргинальность» изобрели в Америке в конце 20-х годов ХХ века. Не то чтобы до тех пор не было людей «промежуточных», ни к какому сообществу не принадлежащих вполне, неудачников и чудаков, людей с неустроенной жизнью и низким социальным статусом, отверженных и чужих - и были, и в глаза бросались. Но слова не было. И учёным не приходило в голову заниматься такими людьми как чем-то особенным.
Правда, немец Георг Зиммель ещё на рубеже XIX-XX веков – к тому времени распад традиционных обществ успел зайти достаточно далеко - описал тип «чужака» (тем самым обеспечив социологической мысли тему для исследований по меньшей мере на век вперёд). Но существование зиммелевского «чужака» всё же вписывалось в достаточно чёткую систему правил. И кроме того – он был просто и явно чужим. А эти…

Явно не вполне чужие, но несомненно не слишком свои, они были скорее исключением. Другое дело, что количество таких людей-исключений – в подвижном, меняющемся мире после Первой мировой войны – всё росло и росло. Наконец, этим исключением занялись социологи, и в 1928 году американский исследователь Роберт Эзра Парк предложил понятие «маргинального человека».

Парк обратил внимание, что иммигранты, которые приезжают в США и пытаются, на первых порах безуспешно, вписаться в жизнь американского города, оказываются в особом социально-психологическом состоянии. Покинув родной культурный мир и ещё не войдя в новый, не в силах ни целиком подчиниться нормам и ценностям одного из чуждых друг другу миров, ни от какого-то из них окончательно отказаться – пришелец, писал Парк, оказывается в настолько своеобразной ситуации, что сам становится особенным человеком: промежуточным, то есть маргинальным. Он не знает, как себя вести, каким быть, на что опереться. Что ни сделай – какое-то из сообществ наверняка тебя осудит. Как ни старайся – наверняка ни одно не примет полностью. Ситуация чужака в известном смысле более комфортна – поскольку более однозначна.

Отсюда - сомнения в своей личной ценности и хрупкость связей, страх быть отвергнутым и стремление избегать неопределенных ситуаций, болезненная застенчивость и одиночество, «чрезмерная» мечтательность и «излишнее» беспокойство о будущем…. – всё то, что Парк выделил в качестве характерных черт «маргинального человека». Это, полагал он, следствие конфликта в нём двух разных социальных порядков. По идее, преходящего, но весьма характерного. Настолько, что о человеке с таким конфликтом внутри можно говорить как об устойчивом типе.
Ни Парк, ни его коллега и соотечественник Эверетт Стоунквист («Маргинальный человек», 1937), ни те, кто в 1940-1960-х изучал маргинальность как результат перехода от одного образа жизни к другому в ходе социальных изменений (а разрастаться эта область исследований стала сразу же), - не имели в виду ничего плохого. Скорее даже наоборот. Ещё Парку в маргинале виделся человек заведомо более свободный, подвижный и пластичный, чем те, кто сидят в своих хорошо обжитых мирах и не суются за их пределы. О том, что личность на рубеже культур - это личность со сниженным качеством, речи не было (хотя многие описанные ими тогда «маргинальные» люди чувствовали себя именно так).

«Маргинальный человек, - писал Парк, — это тип личности, который появляется в то время и том месте, где из конфликта рас и культур начинают появляться новые сообщества, народы, культуры. Судьба обрекает этих людей на существование в двух мирах одновременно; вынуждает их принять в отношении обоих миров роль космополита и чужака. Такой человек неизбежно становится (в сравнении с непосредственно окружающей его культурной средой) индивидом с более широким горизонтом, более утонченным интеллектом, более независимыми и рациональными взглядами. Маргинальный человек всегда более цивилизованное существо».

Тамоцу Шибутани, американский социальный психолог японского происхождения (чем не кандидат в «маргиналы»?!) тоже не видел обязательной связи между маргинальным статусом и личностными расстройствами. Невротические симптомы, полагал он, возникают в основном у тех, кто пытается идентифицироваться с высшей стратой и протестует, будучи отвергнут. Главное же, из маргинальной ситуации для личности возможен положительный исход: высокая творческая активность и способность находить и устанавливать нестандартные связи.
Покамест набирала силу эта линия развития понятия «маргинальность», - зашедшая впоследствии весьма далеко, - складывалась и вторая, не менее влиятельная: в обыденном сознании. В нём маргинальность довольно скоро оказалась синонимом «отверженности» - со всем спектром значений, от уничижительного до романтически-героического.

С началом «перестройки» о маргинальности заговорили и у нас. Слово немедленно - ещё до начала собственных серьёзных исследований (при советской власти их практически не было) приобрело популярность и принялось обрастать идеологическими обертонами. Проблему быстро поставили в политический контекст.
В повседневной речи слово практически сразу получило негативный смысл. «Маргинальность» стали отождествлять с а(нти)социальностью, люмпенизацией, перевернутой системой ценностей. И сегодня, когда говорят о «маргинализации» целых групп населения постсоветского пространства, имеют в виду именно и только это: падение статуса, утрату надёжных социальных координат и связей (уже, вероятно, и не вспоминая о том, что полтора десятка лет назад само советское общество описывалось как состоящее сплошь из деклассированных маргиналов – так писал в конце 80-х один из первых советских исследователей проблемы Е. Стариков).

Но обрастало слово и другими ассоциациями. В 1989 году, в издании с характерным названием «50/50: Опыт словаря нового мышления», историк Е. Рашковский (вообще-то он писал о «неформалах», которые, по его мнению, были призваны выразить интересы маргинализированных групп), сделал крайне симптоматичное замечание. Он сказал, что термин «маргинальный» (в латинском происхождении которого он, разумеется, отдавал себе отчёт) созвучен санскритскому «марга» - слову, которое означает «свободно отыскиваемый человеком духовный путь».

ГРАНИЦА РАЗРАСТАЕТСЯ

Интеллектуалы и на Западе, и у нас очень быстро обнаружили, что «маргинальность» имеет не только социальный смысл. Даже не в первую очередь.

Маргинальность недолго понималась как нечто исключительно негативное и вторичное по сравнению с «нормой» (социальной, этической, биологической…), любое отклонение от которой следует маркировать как нарушение.
То, что долгое время было «фигурами умолчания» в европейской мысли: безумие, боль, смерть, перверсии, секс, тело, преступление… – превратилось в привилегированные предметы анализа сразу же, едва было осознано, что всё это – пограничные, то есть маргинальные явления. Во многом с помощью интереса к маргинальности норма стала мало-помалу пониматься как культурно-исторический конструкт, а патология или отклонение - как «другая» норма, как возможное прошлое или будущее нормы, как ее источник. «Болезнь» стала метафорой особого, отличного от «нормы» состояния, которое открывает новые горизонты опыта, а главное, свободно от тирании «здравого смысла». («Болезнь, - писал Гастон Башляр, - расстраивая некие аксиомы нормальной организации, может открывать новые типы организации».) Болезнь - переходное состояние, воплощенная готовность к восприятию нового.
В понимании человека это действительно оказалось плодотворным. В самом деле, до некоторых пор классическая антропология принимала за точку отсчёта «нормального» «человека вообще», понимая под ним, по умолчанию, белого здорового взрослого европейца мужеска пола и относя прочее разнообразие вариантов к экзотике. Теперь антропологическая мысль смогла открыть для себя в качестве полноценных объектов дикарей и детей, женщин и стариков, сумасшедших и преступников, нищих и наркоманов… И произошло это исключительно благодаря тому, что всех их объединяло (привлекательное, многообещающее) имя «маргиналов».

Понятие маргинальности стало использоваться в философии культуры и в истории ментальностей – оказалось, оно применимо и к духовным и интеллектуальным практикам, выходящим за рамки «общепринятых» (читай – привычных нам) норм и традиций.

«Маргинальностью» не могла не заинтересоваться гносеология - коль скоро признано существование различных форм мышления, а также проблема границ и пределов познания. Невербальное мышление, измененные состояния сознания, мистика озарение, интуиция… - сплошь «маргинальность» и тем интересны. «Маргинально» само сознание: что, как не оно, выводит нас за наши собственные пределы?

Наконец, маргинальность стала онтологической категорией: как крайнее, предельное положение вообще; как рубеж между разными областями бытия, между бытием и небытием.

Так, ко второй половине века, маргинальность превратилась сначала в остро-актуальную, затем в престижную, а затем и во вполне рутинную тему исследований.

Самым привлекательным в маргиналах единодушно признается одно: она – источник новизны и культурного роста. Британский антрополог Виктор Тэрнер сформулировал классическую для ХХ века мысль о том, что новые социальные структуры возникают лишь на границе, на периферии старых. Да и наш Бахтин говаривал, что-де культура творится на границах культур. С тех пор многократно на разных уровнях, от антропологии и философии до публицистики, повторялось: все движения, радикально обновлявшие облик культуры, начинались исключительно маргиналами на окраинах. Пророки, бунтари, основатели новых художественных течений – все сплошь не понятые своим временем, не обласканные мэйнстримом маргиналы. Потому что маргиналы – как учил нас ещё Р.Э. Парк – независимы и свободны.
Биологи нам давно это объяснили, подведя под такие представления солидную естественнонаучную базу: «Маргинальные» особи, чьи биологические и поведенческие характеристики отклоняются от типичных для данного вида, - оказываются «эволюционным авангардом». Когда условия существования вида изменяются так, что ему грозит вымирание, они выводят вид на новые эволюционные пути.

Появились утверждения, согласно которым маргинальны все современные общества – в силу переходности их состояния. Что все мы, люди современной цивилизации, а живущие в больших городах особенно – чужаки, то есть маргиналы, в собственном мире. (Е. Рашковский еще в 1989-м сказал, что «маргинальный статус стал в современном мире не столько исключением, сколько нормой существования миллионов и миллионов людей». Теперь это общее место просто не может не упомянуть едва ли не любой, пишущий на эту тему). Что вообще каждый из нас – в каком-то смысле непременно маргинал: ведь через каждого проходят какие-то границы, каждый наверняка не полностью принадлежит хоть к каким-то из требующих его участия сообществ. Говорят уже (лет семь назад саратовский философ Станислав Гурин написал об этом яркую и спорную книгу), что вообще в качестве маргинальных можно и должно представить и центральные явления человеческого бытия: рождение, смерть, любовь, самое жизнь, и повседневные события: сон, еду, опьянение, похмелье, игру, драку… - не говоря уже о ритуале и празднике. По существу – любой факт человеческой жизни. В некотором смысле - бытие в целом.

Слезайте, приехали.

О СТРАННОСТЯХ ЛЮБВИ

Первое, что бросается в глаза во всей этой истории - ее раздвоенность. В то время как интеллектуалов вдохновляла (и продолжает вдохновлять) маргинальность во всех ее аспектах, - в устах «простых» (не обременённых профессиональной рефлексией) носителей повседневного сознания это слово неизменно звучало (и продолжает звучать) как ругательство.

При поисках современных русских синонимов слова «маргинал» Интернет выдаёт вариант: «отщепенец». Куда красноречивее. Назовите-ка человека маргиналом: наверняка обидится. В более редком (но тоже вполне типичном) случае будет польщён: в маргинальности видится принципиальная независимость, надёжный источник индивидуальности, вызов рутине, серости и конформизму, безусловное родство с экстремальностью, волнующее соседство с опасностью, риском и гибелью. Поэтому она так нравится молодым.

Однако раздвоенность при внимательном рассмотрении обнаруживается и у самих интеллектуалов, чьими стараниями «окраинная» и «рубежная» тематика заняла прочные позиции в самой сердцевине культурного дискурса. Их отношения с маргинальным двойственны уже хотя бы потому, что на этой теме они делают вполне мэйнстримную карьеру, - продолжая, таким образом, культивировать именно мэйнстрим.

С маргинальными формами культуры и психики давно работают совершенно мэйнстримными средствами, типа театра даунов или галерей творчества душевнобольных (на Западе такие существуют с 1970-х годов, у нас московский Музей творчества аутсайдеров открыл постоянную экспозицию в 1996-м, а выставки проводились уже с 1989-го). Оставляя в стороне всё, что можно сказать о плодотворности этого для традиционной культуры, обратим внимание вот на что.

Признавая, что на «границах» происходит самое важное, интересное и подлинное, представители мэйнстрима при этом почему-то упорно не хотят оставить маргиналов там, где они есть. Их тянут в мэйнстрим, адаптируют их самих и их эстетическую продукцию в центральных областях культуры - вместо того, чтобы, допустим, самим отправиться в маргинальные области да так там и остаться.

Некоторые, правда, такое проделывали. Это было даже принципиально: практически все теоретики, всерьёз интересовавшиеся в ушедшем веке маргинальностью, признавали, что адекватнее всего она постигается на личном опыте. Тот же Фуко, например, знал, о чём писал, будучи гомосексуалистом-садомазохистом и побывавши в психиатрической клинике - вначале в качестве пациента, затем стажёра. Сартр на старости лет сделался заводилой молодых бунтарей; Тимоти Лири лично принимал психоделики, которые исследовал, очаровал ими целое поколение «детей-цветов» и сидел в тюрьме за распространение наркотиков; супруги Грофы тоже экспериментировали с ЛСД в первую очередь на себе; может быть, и Кастанеда хоть чего-то не выдумал из истории своих отношений с индейцами и их наркотическими веществами… Пауль Клее, стремясь прожить изнутри, как рисуют дети и душевнобольные, перекладывал иногда кисть или карандаш из «обученной» правой руки в необученную левую – получая телесный опыт художника-непрофессионала. Самых разных людей – объединённых разве тем, что все они были умными, яркими, чуткими к культурным тенденциям и сами, вольно или невольно, их формировали – с самых разных сторон тянуло на «окраины» освоенного: к «дикому», неокультуренному, экстремальному опыту, граничащему с разрушением, угасанием (привычного новоевропейского) разума, а то и с физической смертью.

Все они отправлялись за новым, расширяющим восприятие и понимание опытом в приграничные области бытия. Однако ж исправно оттуда возвращались, читали об этом лекции с кафедр, писали книги, получали гонорары и академические степени, - искали в официальной культуре, этом средоточии неподлинности, славы и признания, а найдя, вовсе не собирались от них отказываться. Даже проповедник контркультуры и отец психоделической революции Лири имел степень доктора психологии (от которой ему и в голову не приходило отказываться) и издавал монографии (на которых не забывал ставить своё имя). Даже Антонен Арто – действительно душевнобольной и настоящий наркоман - выйдя на склоне лет из психиатрической лечебницы, продолжал писать стихи и участвовать в радиопередачах, то есть использовать для самовыражения средства официальной культуры. Один только Фуко умер от СПИДа, которым заплатил за свой маргинальный гомосексуальный опыт.

Маргиналов нынче приличествует любить - это своего рода интеллектуальный хороший тон. Однако что-то слишком похоже на то, что любят скорее идею маргинальности, чем ее живых – и изрядно неудобных - носителей. Поди-ка полюби нищего попрошайку, буйного сумасшедшего, вшивого бомжа, который спит у тебя под дверью, приезжего из непонятной южной страны, которого ты встречаешь вечером на тёмной улице. Поди-ка объясни им, что именно они – источник обновления и роста нашей культуры.

Беда в том, что маргинальность не способна служить опорой и основой – именно в силу своей пограничной, двойственной, в некотором смысле катастрофичной природы, которая вселила такие надежды в людей Новейшего времени. Она ведь действительно граничит с небытием. К ней обратились за тем, чего она дать не может. Её, мягко говоря, сильно преувеличили.

Но очень возможно, иначе и быть не могло. Потому что, в самом деле, именно маргинальность, переходность, неустойчивость оказалась самой большой тревогой, самым сильным страхом нашего времени.

Маргиналы – проблема мультикультурных, разносоставных, разноязыких обществ ХХ-ХХI века. Многовариантность проблематична. На самом деле общества не умеют быть многокультурными, потому что человек это вообще плохо умеет. Самым первым и главным из таких обществ оказалась Америка – прибежище разнородных эмигрантов. Не зря именно там впервые заметили маргиналов и стали исследовать - подготавливая почву для их идеализации. Понятие «маргинальности» не для того ли было введено в оборот и насыщено смыслами, чтобы если и не справиться как-то с этой трудностью, то, во всяком случае, объяснить её себе? Примириться с ней?

Навязчивость понятий «границы», «предела», «Другого», «окраины», «перехода», «маргинальности» - не из страха ли перед ними? Обилие теорий маргинальности – не заговаривание ли этого страха?

А опоры у нас так и нет. Вероятно, не там ищем.
Tags: «Знание-Сила», Неполное Собрание Сочинений, умственные продукты
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 11 comments