Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Categories:

Почему я не уезжаю

А теперь о трудном, и даже об очень трудном. Книга Бараша очередной раз поставила меня перед так до конца и не «отвеченным» внутренним вопросом: почему я отсюда не уезжаю и, по всей видимости, не уеду.

Почему-то на этот вопрос мне приходится часто отвечать. Я выработала себе отговорку; действует вполне безотказно: «Я там чужая» (читай – везде, кроме России), «я не чувствую там подтекстов жизни», «я никогда вполне не адаптируюсь». Всё это правда, но у меня нет чувства, что это вся правда. Меня преследует чувство, что я не делала попыток уехать отсюда по трусости и малодушию – душевной лени. То есть мне всё время навязывается мысль, что это главная причина.

Уточню сразу: мне не «плохо» здесь и никогда не было «плохо». (Все «плохо» вполне укладывались, когда бывали, в плоскость «личной жизни» и, в конце концов, упирались в мою личную ответственность). Речь не об этом. Мне не от чего было спасаться и сейчас, кажется, не от чего; хотя допускаю, что могу, по защитной слепоте, чего-то не видеть. Это как раз очень вероятно.

Но этот вопрос для меня очень, даже, пожалуй, избыточно этически и ценностно нагружен. Какое-то, прости Господи, «воспаление этичности» начинается, когда начнёшь об этом думать. Заметим, не «этНичности», а именно этичности: к этническим заморочкам это в моём воображении не имеет ни малейшего отношения.

Это для меня проблема и продолжает оставаться проблемой. Я до сих пор не могу этого в себе принять в настолько полной мере, чтобы чувствовать себя перед лицом этой проблемы совершенно правой.

В моих отношениях с этим вопросом для меня неизменно остаётся что-то от угрызений совести. А не предаю ли я, мол, свою «истинную сущность»; попросту - себя – не попытавшись состояться в другой культуре? – где, дескать, разговор со мною был бы «по большому счёту»; «своя» культура и среда всё-таки поддерживают сами собой, задают много спасительных инерций. - Договорю до конца; это трудно, и уж конечно многие осудят, может быть, кто-нибудь и из френдов вынесет. Но что ж делать: и по сей день меня не покидает в глубине души живущее чувство ущербности, неполноты, неподлинности, непрямоты нашей советской и постсоветской жизни. И того, что не попытавшийся этого хотя бы в рамках одной, собственной, биографии преодолеть – смалодушничал, сыграл на понижение. – ВОТ что сидит у меня в подкорке с каких-то очень давних пор, не могу даже точно сказать, с каких: решиться на жизнь в чужой культуре (опять же, читай, к западу от российской границы; чем западнее – тем подлиннее испытание), на добычу себе в ней ниши, статуса, чего угодно – это жизнь «по большому счёту». Это, так сказать, жизнь смелых, сильных и достойных. Мне всегда (! все-гда) казалось, что человек уезжает, чтобы «вполне состояться». Что нельзя состояться вполне, не вырвав себя с корнем из своих исходных, комфортных уже самой своей исходностью условий.

Я согласна, это миф, но, как все мифы, он не поддаётся исчерпывающим образом рациональному анализу и рациональному контролю (что, разумеется, не значит, что не стоит стараться.)

Чтобы справиться с этим, я запускаю в себе контрмиф об «ответственности»: за эту, врождённую мне, страну, которую-де нельзя бросать в беде. Штука в том, что вполне поверить в это мне мешает постоянное осознание того, что любые мои усилия слишком малы, чтобы чем-то помочь России по существу. Всё, что я хоть как-то [и то ограниченно!] могу устроить, за что хоть как-то могу нести настоящую ответственность – это моя собственная жизнь и личность. Ну, наверно, ещё жизнь связанных со мною людей, хотя ТАК тесно – до ответственности – со мною сейчас связан только Д. (но раньше не было и этого). А он уезжать точно никогда не хотел и сейчас не хочет (формулировка – почти моя: «Везде, кроме России, я буду чужим»). Так что таким образом с меня КАК БЫ снимается ответственность за собственное устройство: раз он никуда никогда не поедет, то и я не поеду.

Вот только в чём нет никаких оснований меня упрекнуть (скорее всего, захочется кому-нибудь), так это в том, что я «не люблю» Россию. Я действительно чувствую себя её частью, а свою связь с ней – очень глубокой.

Мои отношения с Россией вообще и с Москвой в частности в своих существенных чертах, кажется, раз навсегда определились в те несколько лет, которые мне удалось прожить в других культурах – одну из которых, венгерскую, я, более того, очень люблю, считаю своей и, если бы можно было выбрать себе ещё одну жизнь где-нибудь, выбрала бы там. Я полюбила Москву благодаря неожиданной тоске по ней, которую помню и сию минуту и которая, похоже, была одним из самых сильных, самых всеохватывающих, самых глубоких чувств, испытанных мною в жизни вообще. Повторяю, я сама удивилась, я это чувство открывала и осваивала в себе с недоверием, как неизведанный материк. Мне казалось, что счастье – то самое, которое совпадает с глубокой осмысленностью и полнотой жизни – уже в том, чтобы дышать московским воздухом, смотреть на московский закат, ходить по московским улицам. Это была вполне физиологическая тоска, я отдаю себе в этом отчёт. И возвращение было физиологическим счастьем, телесным совпадением с этим нелепым пространством: оно облепляло меня с единственной точностью, на которую, кажется, способна только кожа. Это так и по сию минуту. Только меня всё равно не отпускает чувство, что между собственным, с непредставимого бою добытым «достоинством» и привычкой я выбрала – привычку.
Tags: биографическое, несбывшееся, трудное, удел человеческий, этика существования
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 60 comments