Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Про мировую славу

Хороший и очень умный человек Ася Башкатова решила, что я критик, и написала про меня кусочек большой статьи о критиках в «ЛиТЕРРАтуру». Я всё-таки думаю, что там не всё точно, и хочу про это написать.

(Вся вина за эти неточности – целиком на мне.)

Основной текст – Аси Башкатовой, в квадратных скобках – мои нервические бормотания.

Анастасия Башкатова

<…> Критик-библиофаг – мастер-класс Ольги Балла [2]


http://literratura.org/issue_criticism/1493-anastasiya-bashkatova-po-napravleniyu-k-idealu-chast-ii.html

Для Ольги Балла критика и литературоведение – два разных полюса.

[Ни в малейшей степени, честное слово. Я вообще уверена, что первая – продолжение второго и без него, без его фундамента не имеет ни смысла, ни ценности. поскольку лишена качественного понимания предмета.]

Более того, вопреки сложившимся стереотипам, она ставит знак равенства между критикой и журналистикой [я была бы законченной идиоткой, если бы делала такие вещи. Какой ужас.] (по крайней мере, когда говорит о себе) [когда я говорю об этой несчастной себе, я себя как раз критиком НЕ называю. Я всегда говорю, что я журналист, - который пишет о книгах как о любых других событиях. Книга ведь событие? Или нет?], тем самым еще больше отдаляя критическую деятельность от научной, литературоведческой. [Боже меня избави! Выдрать мне язык, если я такое говорю. Но я такого НЕ говорю. Мне было бы очень стыдно.]

Балла поясняет: «Смысловая обработка происходящего... бывает двух видов: быстрая и медленная. Журналист – это такой человек, который дает первичную, черновую, "быструю” смысловую обработку случающимся событиям (которыми затем займутся более серьезные, медленные и основательные "обработчики” – ученые: филологи, историки, антропологи)». В обозначенной системе координат критика и журналистика – действительно родственны.

Что любопытно, многие – особенно толстожурнальные – критики обычно думают иначе: они противопоставляют себя литературным журналистам, газетным рецензентам, оперативным и искрометным, но не столь аналитичным. Сравнение с журналистами многих толстожурнальных критиков покоробило бы.

Как вспоминает Балла, она тоже «когда-то с высокомерным пренебрежением» называла журналистику «смысловым фаст-фудом». «Вот чуткое Мироздание и отправило меня ею заниматься. Потрудись-ка, чернорабочий смысла», – замечает она чуть в шутку. Началось всё с полосы «Концепции» в издании «НГ-ExLibris». Затем в толстом журнале «Дружба народов» выступила в качестве интервьюера. Как рассказывает сама Балла, туда она предложила интервью, которое не прошло в другом месте: «Они его, к счастью, приняли. Ну и пошло…».

Велик соблазн вслед за этим признанием назвать ту модель литературно-критического поведения, которую являет собой Балла, «критик-журналист»
. [Значит‚ это‚ простите, таки соблазн автора статьи, но не мой.] Но не будем торопиться. Ведь журналист, да не простой, а «интеллектуальный» (тоже самонаименование). Он далек от литературоведа, зато близок, как вдруг выясняется, к писателю. Сотворец смыслов.

Критика, пишет Балла, «часть литературы»: «Это орган ее самоосмысления, зеркало, в которое литература себя рассматривает. Если понимать культуру как Большой Разговор, а я ее примерно так и понимаю, то критика – одна из реплик в таком разговоре: она обсуждает текст как культурное событие, как событие смысла. Пытается понять его место в культурном целом, его возможное значение для читающих здесь-и-сейчас, один из которых – сам критик».

Чем больше появляется деталей, тем очевиднее, что сходство критики с журналистикой все же условное
[кто бы сомневался-то] – разве что схожесть в одной и той же проблеме дедлайнов, в которые автор вынужден укладываться, доводя себя чуть ли не до измененного состояния сознания – до состояния, как это называет Балла, «вины и тревоги». Тревога оттого, что не успеваешь, и, как часто это бывает, не успеваешь по собственной вине: из-за недисциплинированности. Только в таком состоянии и получается сконцентрироваться – шоковая мобилизация.

Балла продолжает цепочку самоопределений
[пора бы и прервать]: она собеседник, вступивший в Большой Разговор и с собой, и с культурой, и с потенциальным читателем. Взаимодействующий, а не навязывающий сверху свой вкус: «Вообще, любая позиция "сверху” вызывает во мне протест, даже если ее предлагается занять мне самой»; «По совести сказать, я даже не знаю, что такое "вкус” с его предполагаемой общезначимостью».

Обогащающий опытом эксперимент – обращаться как к искушенной аудитории, готовой к сложному, специализированному разговору, так и к «носителям "неспециализированного”, внелитературного сознания». Балла – приятный собеседник для читателей
[мне видится в этом упрёк, - видимо, заслуженный, надо задуматься. «Приятный собеседник» - бррррррр. Это кто-то поверхностный и сладкий, готовый угождать всем на свете. Мерзость та ещё.] и «Нового литературного обозрения», и журнала «Аэроэкспресс» (она действительно печатается в упомянутых изданиях, несмотря на всю их, казалось бы, непохожесть).

Балла-собеседник ни капли не сноб. Она посредник, спешащий поделиться своими книжными открытиями, разделить удовольствие и с писателем, и с потенциальными читателями: «Пишучи о книге, я тем самым даю понять написавшему ее человеку, что он услышан, что он был лично для меня важен. А тем, кому предстоит ее прочитать – что здесь есть на что обратить внимание и над чем подумать».

Именно из-за такой антиснобской установки Балла не пытается оценить прочитанный текст, навесив ярлыки «хорошо» или «плохо», это не самоцель, – она пытается понять, как и почему именно так устроен текст. «Критическая мысль ведь не всегда оценочна» – иногда она «понимающа». Своим примером Балла демонстрирует: таков ее идеал критика и критики, к нему она стремится. (В крайнем своем проявлении страсть к пониманию текста, похоже, перерастает в жажду понять, как устроен почерк автора. Недаром часть своей жизни Балла посвятила почерковедению.)
[Именно что ДАРОМ, но автор статьи этого знать не может. То была совершенно тупиковая ветка биографического развития, из которой именно в силу её тупиковости приходилось изо всех мыслимых сил выжимать смысловые ресурсы. Я благодарна этому времени, но, по совести сказать, лучше бы я провела его как-то иначе.]

Другое самонаименование: «профессиональный читатель». Счастливым образом Балла занимается ровно тем, чем хотела заниматься с детства: читает и пишет – и то и другое в больших количествах. Рутина или скука ей не страшны, ведь она связала свою жизнь с делом всей своей жизни. В этой тавтологии, «буйной избыточности» – суть и красота такого бытия.

Наконец, главное самоопределение, выбранное не без самоиронии, но и не без гордости, – библиофаг (книгопожиратель): «Он отличается от простого читателя неумеренностью объемов поглощаемого текста». И несистематичностью.

Тут стоит напомнить «Комедию книги», в которой Иштван Рат-Вег объясняет, чем различаются библиофил, библиофаг и библиоман: библиофил любит книгу, он ее друг; библиофаг – человек, «который книги глотает, пожирает»; библиоман – книжный безумец, книгодур, маньяк, для него важно обладание книгой во что бы ни стало, но вовсе не обязательно он ее прочтет.

Так вот. Идеальный критик, который будет получать удовольствие от охоты за книгами (каждую новую приобретенную книгу Балла называет добычей), от многочтения («Многочитающий человек проживает много жизней», – говорит она), от непрекращающейся
[неужли?] рефлексии и саморефлексии по поводу прочитанного, от сотворения текстов (процесс изнуряющий [а кого он изнуряет? Покажите мне изнурённого.], но и возвышающий, неотделимый от осмысления: «Написать о книге – по-моему, лучший способ ее как следует прочитать, усвоить»), – это библиофаг. [честно сказать, ничего возвышающего я в этом занятии тоже не вижу.]

[Вообще непонятно, при чём тут «идеальный критик», то есть человек, профессионально, рационально и качественно разбирающийся в устройстве текстов.]

А библиофаг – это уже стиль жизни, не профессия. Библиофагами, наверное, рождаются. Если же становятся, то в результате вивисекции, проведенной либо родителями в раннем детстве, либо в еще гибкой юности самим собой, когда вдруг с резкой болью ощущается собственное несовершенство – недостаток образования или в целом знаний.

[А что, это такое мучительное свойство, что нужна непременно вивисекция и насилие над естеством? Про душевную склонность никак?]

Другими словами, насколько воспроизводим этот глубоко личный опыт, насколько легко ему подражать начинающим литературным критикам – вопрос. [Зачем вообще его воспроизводить и ему подражать? Кому такое в голову придёт?] Как при этом сохранить столь высокую «интенсивность жизни» и не сойти с ума от невозможности охватить и воспринять абсолютно всё – тоже вопрос. [А где идёт речь о восприятии абсолютно ВСЕГО? Что-то не помню себя читающей книги по гидромелиорации и ядерной физике.] Ведь рано или поздно наступает предел. [Кто бы мог подумать! А у тех, кто не глотает книги, он, наверное, не наступает.]

Но самое главное, что бросается в глаза: снова и снова Балла будто избегает называться критиком в прямом смысле слова, [Не будто, а прямо избегаю, потому что я не он. Только почему это самое главное?] описывая то, чем занимается, по косвенным признакам. По касательной. В этом видится принцип. [А честности в этом не видится, нет?] «Критика – это не только критики и даже, страшно сказать, не в первую очередь они», – пишет она, вступая в заочную полемику с Сергеем Чуприниным. Отсюда, возможно, и ее самоотрицание как критика. [Не отсюда. Оно от отсутствия образования. Того самого филологического.]

Балла берет шире: литературная критика – это «условия и правила "игры”; поле проблем, запас слов и понятий, совокупность болевых точек…». «Есть смысл задуматься о том, каково это поле сегодня – всё в целом», – дает Балла напутствие. [Избави меня Боже давать напутствие. Представляю себя напутствие дающей: идите, дети мои…] И это напутствие навевает грусть: ведь не исключено, что библиофаг, который сегодня по странному стечению обстоятельств вписался в существующие правила, завтра легко может из них выпасть.[А радость состоит в том, чтобы быть вписанным в существующие правила всегда?] Правда, скорее всего, сам библиофаг может этого даже не заметить." [Ну да, где уж нам. Чем книжки читать, лучше бы за правилами следила, глядишь, и не выпала бы. = Кстати, мне не удалось понять, как мысль о необходимости задуматься над полем проблем в целом грозит нам выпадением из существующих правил и потому так грустна.]

Асе большое и виноватое спасибо.

А это я:
ungvari medve.jpg
Tags: глория мунди, самопрояснение
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 13 comments