Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Category:

Пространства воображения. Иностранка.

Случилось мне отправиться в Иностранку (в Библиотеку иностранной литературы) вот за такой книжечкой:

(1) Александр Чанцев. Когда рыбы встречают птиц: Книги, люди, кино. – СПб.: Алетейя, 2015*.

* В ней собраны, на почти семи сотнях страниц, (может быть, даже не все, - не удивлюсь) тексты разных жанров и направлений внимания, написанные автором за последние несколько лет. Идеальный материал для того, чтобы видеть в нём единство формирующих сил (вкупе, Бог даст, с их разностию и противоборством).

Говорила ли я уже, что Александр Чанцев – в его, во всяком случае, интеллектуальном облике – один из тех людей, кем мне хотелось бы быть? – Если нет, то вот да. Я бы очень хотела обладать качественной (качественной именно) восприимчивостью подобного диапазона – с ощутимым, хотя и не обязательно однозначно формулируемым центром, вокруг которого это всё крепко удерживается, не разваливаясь, - и сопоставимой точностью интеллектуальной хватки. Недостаток этого (и элементарной образованности), впрочем, отчасти вполне счастливо компенсируется усвоением чужих текстов, выполненных с искомой восприимчивостью.

Попавши же в Иностранку, я немедленно оказалась в среде начала жизни. (О, это была одна из проясняющих, очень упорядочивающих сред, выстраивающих своего пользователя-обитателя по линейке, натягивающих его, как струну. Это было пространство внутренней жестковатой дисциплины – в гораздо большей степени, чем, скажем, сонноватая, медленная, но очень уютная и совершенно вросшая в телесное самоощущение и, разумеется, тоже решающе важная Историчка. Она просто жила в более крупном и медленном времени, а Иностранка – во времени более близком, молодом, летучем и более человекосоразмерном – но более и требовательном. Подслеповатая Историчка тебя как бы не вполне видела, сосредоточив свой взгляд на предметах далёких и крупных, а Иностранка цепко фокусировала глаз на тебе, и попробуй-ка выскользни. - Они обе были важны, только эти пространства [были] немного о разном.) Попала в почти неизменный пасмурный рассвет конца 80-х и всех напролёт 90-х, которым вроде бы не приличествовало уже по календарным моим годам быть рассветом, но они им были – долгим, медленным, пасмурным, низким.

Вообще, у меня, не умевшей быть молодой просто до тупиков и крушений, оказывается, как оглянешься, - вся жизнь была и даже, наверно, до сих пор остаётся экспансией молодости (теперь она уже вступает в сложные взаимодействия со смыслами и задачами старости – никуда, однако, не исчезая). Молодость не сумела обжить приличествующую ей нишу и разлилась взамен того по всей жизни, возвращаясь рецидивами, всё пытаясь осуществиться, - осуществиться-то надо, смысловую и эмоциональную программу отработать. А когда так уж надо – любой материал идёт в дело, оказывается вторичным по отношению к задачам, которые на нём выполняются (вытесняя, знамо дело, другие задачи, которые иным возрастным этапам более бы соответствовали). Так вся жизнь оказалась переполнена энергией начала и опьянением миром – и это по сей день, по сию минуту так. Мне только социальные, культурные формы молодости не давались, её социальная грамматика: быть красивой или хоть волнующей («не могу волновать – буду успокаивать. По крайней мере, придётся этому учиться.»), нравиться мальчикам, тусоваться с ровесниками, слушать какую-то музыку, которую они там «все» слушали. Молодость для меня вся была в пожирании книг – её эрос, экстаз, экспансия все целиком почти спроецировались на книгопожирание, и оно отождествляется у меня с самым сердцевинным огнём и хмелем молодости и сию минуту. Я из книг гребла жизнь целыми неохватимыми охапками и вот сейчас гребу. Чтение – страшно витальное занятие, оно полностью синонимично не просто любви к жизни, а жгучей страсти к ней. Оно – одна из сильнейших форм этой страсти.

Этим огнём и хмелем и обожгло меня снова, в точности, без дистанций, как в 90-х – в Иностранке. Там обнаружился дивный по плотности слежавшихся в нём культурных слоёв книжный киоск, вполне себе наследник большого книжного прилавка, бывшего там же, левее от входа, в 90-х. Отчаянно хочется всего. Позже ругала себя за то, что не купила январского за прошлый год номера «Иностранной литературы» с романом Юнгера и вообще со множеством всего осмысленного (в электронном виде они не всё выкладывают, и вообще, в электронном не то, на полях не попишешь). Но зато нахватала кое-чего непредвиденного:

(2) Александр Большев. Морфология любовной истории. – СПб.: Филологический факультет СПбГУ, 2013**;

**страшно же интересно узнать, какая у любовной истории морфология.

(3) Ирина Уварова. Вертеп: мистерия Рождества. – М.: Прогресс-Традиция, 2012***.

***Минувшей зимой мне случилось прочитать книгу воспомнинаний Ирины Уваровой о её муже Юлии Даниэле и о диссидентской среде 60-70-х, и даже написать о ней - http://www.svoboda.org/content/article/26760466.html , очень хорошая книжка была, а сама Уварова здорово меня заинтересовала предметом своих занятий – занимается она, я бы сказала, антропологией и культурной историей куклы, среди прочего – особенной её разновидностью, действующей в рождественских вертепах. В книге о Даниэле и всех-всех-всех об этом было совсем немного, на полях основной истории. И вот, о чудо, мне попалась её книга, посвящённая этому предмету целиком! Ну как было упустить? Ну невозможно же.

(4) Георгий Гачев. Миры Европы. Взгляд из России. Италия. – М.: Воскресенье, 2007****.

****Георгий Дмитриевич (который всегда был мне интересен), конечно, настолько домысливает предметы своего внимания, что едва ли не вымысливает их заново на предоставляемом «реальностью» материале, собирает из деталей этого материала полностью собственные конструкции. Одно время я была люто очарована обилием его восприимчивости и жадной индивидуальностью его образно-смысловых, смыслово-образных построений по поводу решительно всего на свете. На некотором этапе развития это стало вызывать у меня сильный внутренний протест, - пока не стало ясно, что делаемое им – отдельный, полноценный и самоценный жанр культурного действия, к которому глупо лезть с академическими (например) мерками; и стоило бы как следует продумать, как оно устроено, какого рода грамматика лежит в его основе. (Да, если угодно, это любимая моя дикопись, только очень, очень культурно фундированная.)

Затем отправилась я в «Фаланстер» с благородной целью забрать книжку Эрика Сати, посылаемую мне издательством на рецензию:

(5) Эрик Сати. Заметки млекопитающего: Проза. Письма. Воспоминания современников / Пер. с фр., сост., предисл. и коммент. В. Кислова. – СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015;

строго наказывая себе притом не пялиться на другие книжки. Ну да, как же:

(6) Михаил Эпштейн. Ирония идеала: парадоксы русской литературы. – М.: Новое литературное обозрение, 2015. – (Научное приложение. Вып. CXXXVIII)*****;

*****Ну уж этого я никак не могу оставить. Миру ли провалиться или мне Эпштейна не читать? Да очевиднее ответа и не придумаешь.

(7) Андрей Сергеев, Борис Соколов. Разрыв повседневности: диалог длиною в 300 чашек кофе и 3 блока сигарет. – СПб.: Алетейя, 2015******;

******Размышление двух философов в диалогическом режиме о некоторых коренных проблемах, занимающих философию обыкновенно: о сознании, о «своём» (в его отличии, надо полагать, от чужого? тогда это совсем моя тема); о жизни, сознании и языке (в их, видимо, взаимосвязи) и, наконец, о проблематичности мысли. Надо посмотреть, как это у них получается.

И, наконец, совсем уже уходя, совсем уже случайно зацепила взглядом того самого новейшего Юнгера, которого упоминал на ФБ автор первой из названных здесь книг, Саша Чанцев, - он читал его во время полёта в Японию; я держала в голове, что надо его спросить, что это была за книга, но, конечно, из головы оно благополучно выпало. А тут доброе Мироздание само сунуло мне книжечку под невнимательный нос. Отворачиваться от подсказок Мироздания!? – да вы что.

(8) Эрнст Юнгер. Семьдесят минуло: дневники. 1971-1980 [Излучения III] / Перевод с немецкого Е. Воропаева. Общая редакция перевода А. Михайловского. – М.: Ад Маргинем Пресс, 2015.

Юнгер мне не симпатичен, но интересен. Это другое, но не менее важное. Кстати, тем более интересен, чем более чужд по душевному и умственному устройству, - такое бывает. Кроме всего прочего, меня сильно занимает, как воспринимает изнутри и толкует свою жизнь человек, которому «семьдесят минуло» (особенно при том, что меня и свои-то сорок девять изумляют и, честно сказать, навязчиво мучает вопрос, что будет вслед за тем, как стукнет пятьдесят. Есть смысл знать чужой опыт).

После всего этого, правда, на ярмарку «Книги России» - которая сейчас как раз идёт на ВДНХ – пускать себя уже совсем неприлично, это уже немного выходит за всякие пределы. И вообще работать надо. (Но я ещё подумаю. Если только посмотреть? а?..)

Не была я здесь примерно вечность:
DSCN0350.jpg

Ба, да тут свои:
DSCN0351.jpg

Это явно Джойс, он не представился, но я догадалась:
DSCN0352.jpg

За время моего долгого отсутствия в этих краях уютный иностранский дворик зачем-то стал несколько напоминать кладбище:
DSCN0354.jpg

Ну вот правда же:
DSCN0356.jpg

Но Иностранка неукоснительно прекрасна - и живое воплощение молодости и смысла:
DSCN0353.jpg
Tags: lieux de mémoire, библионавтика, библиофагия, биографическое, возраст, молодость, психология библиотек, фото
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 9 comments