Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

De profundis

…а ещё Челюха была машиной времени. Она, всей собой, отправляла (всех нас – но знали об этом немногие) в таинственно-далёкое для моего тогдашнего воображения время: Тридцатые Годы. Посёлок – где-то я успела это узнать - возник в тридцатых (наш дом – позже, в пятидесятых, знание о чём само по себе успокаивало и защищало), которые мне, изнутри моих детских, плотных семидесятых годов виделись временем баснословно-древним, соприкасающимся с Древней Грецией – «Легенды и мифы» которой жили в книге Куна, выводя воображение из всяких внутренних рамок одной только мыслью о том, что мир не всегда был таким, каким мы его видим сейчас, – и едва ли не сливающимся с нею. (Книга Куна [даже так: Книга Куна, с непременно большой буквы] и сама по себе была страшной – и понятно, что многого не договаривала: «Матерью-Землей рождены Небо, Горы и Море, и нет у них отца» - почему-то в этом был замирающий ужас.) Про Тридцатые Годы ничего не рассказывали, и тем сильнее они, ушедшие в молчание, волновали не воображение даже, а все чувства сразу. С этим временем у нашего, чувствовалось, не было прямой связи (в отличие, скажем, от тоже вполне далёких, но светлых и домашних Пятидесятых, с которыми эта связь была – вон же и фотографии… из Тридцатых не было почти ничего, а что было – казалось тёмным, чужим, из глубины, из зазеркалья, из иномирья): между Тридцатыми и нами лежала непереходимая, невообразимая пропасть – Война. Про неё тоже мало что рассказывали, почти совсем ничего. Она чувствовалась вселенской катастрофой, перерывом в бытии, которого, разумеется, лучше не называть по имени. Там, до пропасти, была неизвестная жизнь, которая, конечно, была устроена как-то совсем по-другому, и нам не дано в неё проникнуть; она тем страшнее, важнее и притягательнее, что с Войной она умерла. Умершее, как известно, не возвращается. И уж конечно, конечно, о нём нельзя говорить! (у меня не было внятного внутреннего ответа на вопрос, почему именно, но молчаливая очевидность была какая-то такая: иначе придёт – заберёт с собой. Детство, особенно дошкольное – время почти постоянных и повсеместных, напряжённых и молчаливых отношений со смертью и сложных самоизобретаемых оберегов против неё. Прошлое, Иное и Смерть были в тайном – но таком сильном, что совсем уже явном - главное, не говори! – родстве.) Поэтому я никогда не спрашивала, «что было в Тридцатые Годы». Они, впитанные, как неиссыхающая тёмная сырость, в стены, в древесину заборов, и так посылали мне весть.

P6210025.JPG

PA040001.JPG

PA040002.JPG

PA040006.JPG

PA040008.JPG
Tags: mythologia personalis, Челюха, жизнь и смерть, памяти детства, путешествия во времени, фото
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment