Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Город Ч

С Челябинском мы расставались в отношениях сложного взаимного принятия и интереса. Мы к этому долго шли – целых пять дней (точнее, три целых, конец первого дня и начало пятого).

О, этот город не из тех, что сокращает дистанции. Он насторожен к чужакам и – при всей распахнутости своих огромных улиц – закрыт перед ними; это город в броне; он громогласный, но молчаливый, с плотно сжатыми губами. С избыточными, нечеловекосоразмерными пространствами, разные части которых непонятно как соотносятся. Город мужеска пола, брутальный, без сантиментов. Угрюмоватый. Прямолинейный. Суровый. Несколько усталый, как (слишком) часто бывает с постсоветскими городами. Там больше прошлого, чем настоящего и будущего, в отношении которых он кажется совершенно растерянным. Преобладающий его цвет – серый, металлический (светлая, иногда тёмная сталь), пыльный. Глазу там не хватает красок, цветения форм – не в природе, а именно в городской среде.

Нелёгкий город. Легко представляю себе, как можно там жить долгие годы и внутренне не сблизиться с ним – уже потому, что он и не предполагает никакого внутреннего сближения, он на это не рассчитан, ему это не надо. Как сказал мне один челябинец (впрочем – некоренной), «это – город не для жизни, это – город для работы». Строился-де в советские времена как большое приложение к своим заводам.

Но у него есть своё лицо – и оно очень скоро начинает узнаваться, - и явно есть своя, грубоватая, логика. Общего, внятного архитектурного облика вроде бы нет – обычная тяжеловесная советская и постсоветская эклектика (от исторического, почти сплошь деревянного Челябинска остались считанные, разбросанные по городу дома), - а вот лицо есть. Нрав есть, стальная выправка хребта.

Мне думалось о том, что в этом городе, должно быть, особенно тяжело быть несчастным: он не поддерживает. В нём много тёмного и – как бы это сказать – бессознательно-жестокого. Просто потому, что он не замечает.

При всём этом мне он как-то понятен (что то же – у меня получается его домысливать; значит – есть контакт). Думаю, я даже могла бы там жить, - это совсем не значит, что хотела бы, но если бы вдруг случилось – наверное, справилась бы. В нём много узнаваемого (в некоторые исходные привычки московского человека он попадает. Подумалось: что-то в этом попадании есть от собратства по несчастью). Он, не подпуская близко (а есть ли это «близко» вообще?) – не выталкивал. Знавала я города и горше, болезненнее, темнее, рыхлее. Этот – твёрдый. В общем, на эту твёрдость даже можно как-то опереться. Но – только собственными силами.

Там есть очаги уюта – целиком внутренние, довольно разрозненные: не имея возможности обогреть это пространство целиком, люди обогревают его маленькими очажками, пятнами тепла.

Ходила и представляла себе, как его можно любить, как ему можно радоваться, как можно чувствовать его домом и возвращаться в него, как в собственное оправдывающее и понимающее естество, - как возвращаюсь я в свою всепонимающую Москву (а возвращаюсь я в неё с радостью, с остро-телесным чувством дома), которая тоже не изобилует красотой по дороге из Шереметьева до Белорусского вокзала, но разве красота тебя тут волнует? – да ведь нисколько же. Волнует интенсивность памяти, актуальность значений. Вот старалась себе представить, как челябинские металлические пространства для кого-то тоже переполнены такой интенсивностью.

Мы попали с Челябинском в один снежный буран – пережили общую трудность, и это сразу установило между нами некоторое, хоть и совсем небольшое родство. Это у нас был общий опыт, инициирующий нас с ним друг в друга. Он вдруг повёл себя непредсказуемо волшебным образом: завалив все дороги снегом (а идею чистить тротуары в голову почему-то никому не вложив – само стает, так и карабкались мы все по обледенелым узким протоптанным тропинкам от бурана - до моего отъезда в московскую весну), - так вот, завалив дороги снегом, устроивши так, что я в своих кроссовках, робко выползши из гостиницы, немедленно провалилась в сугроб, зачерпнула полные кроссовки снега и промокла по самые уши – а день предстоял длинный и притом рабочий, и ехать надо было далеко и долго, - город тут же – буквально тут же – показал мне на ближайшем углу обувной магазин (раньше проходила мимо – не замечала). И там, среди летних уже босоножек и прочей легкомысленной обувки, стояли невостребованные остатки зимних сапог, а меж них единственная – и самая приличная – пара моего размера. Пришлось их тут же купить и надеть – и, выйдя в них на улицу, я моментально почувствовала себя спасённой. Все два с небольшим челябинских дня мне было в этих сапогах радостно, легко, тепло, уютно, как в собственном передвижном доме. Он помог мне доехать до нужного места, сразу же послав правильную маршрутку, и не заблудиться – вывел точно от остановки через дворы к нужному корпусу Академии (хотя блуждать, казалось бы, были все основания). Когда я добиралась обратно – а не видно было уже почти ничего – город (конечно, это был он) приставил ко мне человека, который довёл меня от Академии до нужной остановки, - сама не нашла бы ни за что. (И тут – а особенно после того, как в нужной маршрутке мне досталось единственное место, а свою остановку, виденную второй раз жизни, я узнала сразу и не проехала, - я начала понимать, что на самом деле Челябинск волшебен точно так же, как Вильнюс Макса Фрая. Просто он не любит это показывать.) Весь первый снежный день буран набирал силу, под конец уже почти ничего не было видно, дул и сбивал с ног сильный ветер, - а я чувствовала себя в странном коконе уверенности и защищённости, как под светом лампы среди темноты. – Весь следующий день он подсказывал мне дорогу. Когда я добрела до намеченной себе картинной галереи и оказалось, что она, противу обыкновения, закрывается раньше «из-за погодных условий», - город сказал – так внятно, как только мог: да не надо тебе туда. Походи лучше по улицам, это же самое живое, ты же знаешь. - Понятно, что я с ним согласилась. Вечером, когда уже темнело, он неожиданно вывел меня, долго блуждавшую (по своему обыкновению) по его улицам широкими длинными петлями, - думала, что ещё долго предстоит идти, - к самой гостинице.

В день отъезда он, после бурного декабря 25-го апреля и серого тягостного, зябнущего и киснущего января 26-го, устроил мне сияющий март с ослепительным небом, окунул ветви деревьев вдоль дороги к аэропорту в нежнейший свет. Он улыбался как только мог (он, явно к этому не расположенный). Он явно хотел, чтобы у меня остались о нём хорошие воспоминания. Он сделал так, что мне, смотрящей на него через стекло из здания аэропорта, было жалко с ним расставаться.

Теперь мы с ним не чужие.



23.04.14.:

Посмотреть на Яндекс.Фотках

24.04.14.:

Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках

25.04.14.:

Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках

26.04.14.:

Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках

27.04.14.

Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках


Посмотреть на Яндекс.Фотках
Tags: городоречь, отношения с городами, сказка странствий, фото
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 21 comments