Balla Olga (yettergjart) wrote,
Balla Olga
yettergjart

Categories:

Что мне делать с ней

Весна, протяжность дорог. Протяжность их в самом воздухе, в структуре каждого вдоха, даже если никуда не идёшь и не едешь: внутренняя, встроенная, вращенная.

Лучшее, что можно сделать с этой весной – это ходить по ней без цели, без выбранных и чётко фиксированных направлений, - да и без смыслов, не жалея сил, не считая времени: проживать самоценность весны, весну как таковую. Независимо от того, что она значит, что она обещает, обещает ли она вообще что-нибудь мне лично*.

(ведь надо же с ней что-то делать, невозможно её так оставить!)

Весна для меня теперь, вся целиком, со всеми своими запахами, со всеми ассоциациями и примыслами, которые они за собой тащат (а у каждого – преобъёмистая охапка!) – весть из прошлого. Она такая же, в точности, в подробностях, в мельчайших бугорках, как и в 1987-м каком-нибудь году, - а я вот нет, вот ведь что странно. У меня нет теперь необходимого компонента к ней, делающего её действительно, в полной мере весной: молодости, распахнутости в будущее. Весна для меня очередной раз оказывается противоречием в определении – но она меня и в молодости мучила, да ещё и хлеще, по молодой безвыходной страстности, и тем ещё более, что будущего было в избытке, но непонятно было, не зналось и не чувствовалось, что с ним – и вообще со всем этим - делать, да и не получалось ничего, и тогда это ещё было важно, ибо, думалось, - на всю жизнь.

Сейчас легче уже хотя бы потому, что понимаешь – всё равно ничего не сделаешь.

Пусть, значит, будет просто так, низачем: прежде смысла её.

*Оп-па. Может быть, старость / старение – это вообще убывание значимости «своего» и «себя» (за исключением случаев, не лишённых патологичности, когда человек, боясь убывания и смерти, начинает за это своё и этого себя невротически цепляться – не про нас будь сказано). Жест держания, схватывания (в который складывается всё существо человека, когда он растёт и входит в силу) сменяется жестом отпускания – разжимаешь руки. Плёнка «своего» и «себя» истончается, истаивает, из-под неё проступает всё менее различимый человек-вообще – и растворяется в мире.

С возрастом простая смена времён года становится опытом всечеловечности – да, наверно, вообще всё становится таким опытом, всё переживается именно так – а что нет, то отмирает за ненадобностью.

Затем, подумаешь, и растём всю жизнь в ответ миру, чтобы надёжнее в нём раствориться. А вовсе не затем, чтобы «что-то осталось» - глупости какие, всё забудется, всё исчезнет. Просто чем больше растёшь, тем меньше – ближе к концу – цепляешься за свои мелочи (перерастаешь же их), тем легче – предположительно – уходить и растворяться.

Нет, нет, открытие мира в старости не прекращается – но оно трансформируется. В старости мы открываем мир без нас, мир не для нас, такой, который нашим и с нами никогда не будет. Разумеется, это и опыт свободы – и нашей собственной, и мира. Такой свободы, которая в пределе – исчезновение. Да ведь не только нашего – с миром это когда-нибудь тоже случится. И это ещё одно основание почувствовать своё родство с ним.

Особенное, особенное родство старости: родство без принадлежности. И чем дальше, тем более без обязанностей. Мир нам тоже ничего не должен, не только мы ему.

Отпуская мир, мы дарим его ему самому. Старость – великодушное время.

This entry was originally posted at http://yettergjart.dreamwidth.org/117389.html. Please comment there using OpenID.
Tags: возраст, молодость, прежде смысла её, работа роста, работа убывания, сезонные смыслы, старение, старость, удел человеческий
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 6 comments