csontvary

Легко обо мне забудь

А ещё начиная с довольно юных лет – с момента начала основательной социальной рефлексии - мне упорно казалось, что в понятие «быть хорошим человеком» непременно, неизъемлемо входит бытие качественным, крепким, уверенным и точным профессионалом. Профессионализм, надёжное держание в руке соответствующих инструментов мнилось мне важнейшей формой ответственности. - Эта интуиция не вполне покинула меня и теперь, - вернее, она меня и вовсе не покинула, просто к ней добавилось и понимание необходимости многого другого, чего никаким профессионализмом, никакой «самоинструментализацией» не возьмёшь.

Честно сказать, это у меня тоже не получилось.

(Почему и что получилось вместо этого – отдельный разговор, сейчас просто не о том.)

С другой стороны, можно пользоваться всеми преимуществами дилетантизма и вовсю использовать его ресурсы. (И отдельная сложная задача: продумать, как можно быть одновременно дилетантом и всё-таки хорошим человеком, потому что этим последним быть непреодолимо хочется. Может быть, теперь уже больше, чем всем остальным.) Главное – эти ресурсы и преимущества найти.

Одно уже вижу: это лёгкость, благословенное право не принимать себя чересчур всерьёз. Легко обо мне подумай, легко обо мне забудь.
looking in the sky

I have a dream

Средь множества мечтаний, осаждающих моё воображение, одно из главных – долго ездить по Венгрии, объездить и обходить разные её города, от Мишкольца, Дебрецена и Эгера до Шопрона, от Эстергома и Комарома до Печа (ну например). Почти самоценное в своей неосуществимости (денег нет, времени нет, ничего нет…), оно себе тихо существует во мне и, как всё постоянное, терпеливо выполняет свою формообразующую роль.

esztergom
Венгрия, Эстергом
венгерский воздух
хоть на миг - а иной

Об интонациях существования

…хочешь ведь не понимания – да и ну его, это понимание, оно всегда домысливание, всегда, в конечном счёте, иллюзорно, и даже не «соответствия» тебе (уж оно-то иллюзорно как мало что), - а просто чтобы человек был (даже не рядом, а) в пределах твоего восприятия, со своей особенной, единственной интонацией существования. Вот и всё, ничего больше и не надо.
из хаоса

О принуждении к форме

Работа: медленно, медленно, медленно вытягиваешь себя за волосы из небытия (себя – сопротивляющуюся, жаждущую, кажется, только одного: вернуться в блаженные сумерки предбытия, в неполносуществование, в полусон потенциальности с как можно менее чёткими очертаниями). И принуждаешь, принуждаешь, принуждаешь себя к форме.

А потом, когда вытянешь, сдашь, выдохнешь, - оказывается, что это вытянутое не имеет к тебе никакого отношения.
взывает к небесам

О незаметных переменах

При всём моём скепсисе в отношении рассуждений о том, «как изменит человечество пандемия» (слишком мало это всё длится для по-настоящему глубоких перемен, и вообще думаю, что человек в частности и человечество вообще довольно прочны и упорны, если не сказать косны, и при первой возможности – или подобии таковой – вернуться к хорошо освоенным состояниям немедленно к ним возвращаются), - так вот, при всём моём скепсисе в отношении глобальных и радикальных перемен в перемены маленькие, частные, почти незаметные я очень даже верю. И могу совершенно уверенно сказать, что меня эта исторически недолгая история изменила, по крайней мере, нечто очень тонкое во мне сдвинула. Она очень (уж не до избыточности ли, не до истеричности ли и надрыва, которых не стоило бы ни любить, ни принимать в себе) обострила во мне чувство драгоценности жизни – вплоть до дрожания над каждой мелочью, замирания над каждой травинкой. Ну и ещё - тоже дивно оригинально - чувство жизни как чуда: то есть того, чего могло бы не быть, не могло быть, не должно было быть, а оно - вот - есть вопреки всем невозможностям.

(Глупая старческая сентиментальность, пытающаяся раздуть из себя ценность. Понятно, что у этого, как у всего вообще, есть своя тёмная изнанка, например, высокая тревожность и трусость, повинуясь которым, за все эти драгоценные мелочи цепляешься.) Впрочем, вполне очевидно, что любые воздействия обостряют в человеке то, к чему он и без них был склонен.

DSC01091
пойманный свет2

Форма спасения

В дальней юности – и даже ещё в детстве, когда мне хотелось, мечталось и планировалось ещё заниматься литературой профессионально, мне не затем хотелось писать, чтобы, как учили нас в тогдашней советской школе да и не только в ней, кого-то чему-то учить, и даже не для того, чтобы, как можно было догадаться, высказывать в ней какие-то мысли – но единственно затем, чтобы спасти от исчезновения всё сущее и живое, а особенно – внутреннее, которого не видно. И желательно не заморозить и засушить, а спасти именно живым. Такая у меня была персональная форма невозможности.

Мне и по сей день жаль, что я этого не умею.

И ещё казалось, что именно это – «центральное» (у воображавшейся тогда, в начале начал, жизни были «центр» и «периферия»), а комментарии и анализ (при том, что это захватывающе интересно само по себе) - всё-таки с краю, на обочине. Вся жизнь на обочине прошла. Придорожная собачонка, как сказал Чеслав Милош.

горит

Набережная неисцелимых

Работа – сам процесс её, даже независимо от результатов - всё-таки настолько избавляет от неисцелимого чувства вины (скорее, просто снимает связанное с ним напряжение, не устраняя вины – неустранимой - как таковой, но уж и того довольно), даёт настолько убедительное фантомное чувство лёгкости и свободы (ясно, что ни той, ни другой нет, но она же это чувство даёт!!), что заниматься хочется, попирая всё остальное, - только ею. (Остальное – сладостно, но вина от невыполненной работы отравляет его совершенно, вплоть до невозможности смотреть в его сторону.) Правда, платишь за это выгоранием дочерна, без остатка. Ну так надо же чем-то платить, никто ничего даром и не обещал.

Тем более такие прекрасные, незаменимые штуки, как лёгкость и свобода. Пусть в фантомном их облике, - не всё ли равно?
то ли снится - то ли мнится

О переприсвоении пространства

А ходили мы вчера - в рамках становящегося традиционным переприсвоения пространства после долгого воздержания от него - от Ломоносовского проспекта, дворами и проулкамт между улицами Коперника и Фотиевой, параллельными Ленинскому и Вернадского, через Молодёжную и Университетский до улицы Косыгина - бывшего Воробьёвского шоссе, казавшегося в детстве далёким краем света, обрывом в никуда, - до Дворца пионеров и бывшей гостиницы "Орлёнок" (которая давно уже "Корстон"). То было заныривание в глубочайший карман времени и памяти: в этих местах пешком я не ходила лет сорок. Младенчество, детство, даже ещё не юность. Места, как бы видимые во сне, сквозь веки закрытых глаз. Фотизмы улицы Фотиевой. В этих местах меня накрывает чувством глубокой-глубокой, безусловной в своей глубине, полной и совершенно самодостаточной жизни. Предшествующей сознательным установкам, биографическим проектам, - предшествующей всему, - жизни, в которой, в спокойной полноте и ясности которой ещё всё возможно.
fenyőfa2

Об эмоциональных матрицах

Идут первые часы июля - а я из-за ковидлы и ею устроенной самоизоляции недопрожила в этом году весенних, майских эмоциональных матриц - матриц переживания интенсивного, практически взрывного раскрытия пространства (и человека - ему навстречу), всегда случающегося в мае, - и они запускаются, требуют быть прожитыми теперь, когда лето уже начинает созревать, замедляться, густеть, печалиться (в первых днях июля уже явственно чувствуются зёрнышки августа, тонкое-тонкое, но узнаваемое его обещание). Весь год - это эмоциональный ритуал, его необходимо внутренне отработать, отжить, отчувствовать, отвоображать, стадию за стадией, иначе человек не чувствует себя цельным.

И уже вчера- в последний июньский день - в воздухе были нотки зрелого печального лета, перешедшего из стадии экстасиса и раскрытия - в стадию смирения и закрытия, мудрого, знающего свой конец и принимающего его.
férgecske

И заряжаешься

Мне уже давно ясна глубоко инструментальная природа (обожествлявшегося в начале жизни) интеллекта. (Понятно, почему и зачем обожествлявшегося: хотелось опор, твёрдых, жёстких даже в своей сложности и подвижности конструкций, и интеллект представал воображению чем-то именно таким). Книги, даже самые сложные и о самом отвлечённом, читаются (да и пишутся, думаю) не ради интеллекта и построений его. Они, скажу страшное, не совсем даже ради истины (которую, надеюсь, всё-таки проясняют). Книга – это кусок жизни и создаётся для накопления, распределения, передачи, умножения витальной энергии. Это усиливающая приставка к человеку, аккумулятор, который носишь с собой и заряжаешься – чужой жизнью, другой жизнью, жизнью вообще.

Елена Курдюкова. Книги пахнут тишиной
Елена Курдюкова. Книги пахнут тишиной.